Готовый перевод Гвен Стейси - Эксгибиционистка: Глава 16

Дверь квартиры открылась с тем самым, чуть визгливым скрипом, который Гвен помнила с детства, как старого друга — или, скорее, как напоминание о том, что дом всегда ждёт, даже когда мир снаружи рвёт на части. Она шагнула через порог, и этот звук щёлкнул в голове, как выключатель: грохот ночного Нью-Йорка, его агрессивный пульс, и та животная, пропитанная потом атмосфера клуба «Олимп» — всё осталось позади, отсечённое тяжёлой дубовой дверью, как ножом. В носу защекотало домашним — смесью старой типографской краски от отцовских газет, лимонной полироли, которой мама натирала мебель до блеска, и остывшего мясного рагу, завёрнутого в фольгу на плите, чтоб не заветрилось. Раньше этот запах душил скукой, заставлял ёрзать на стуле за ужином и мечтать о побеге в городские огни, где жизнь бьёт ключом. А сегодня, после ледяного стерильного холода лаборатории и мускусного жара раздевалки, он стал якорем — единственной зацепкой за реальность, не давая полностью раствориться в той новой, тёмной сущности, что уже просачивалась в каждую клеточку, меняя походку на более хищную, осанку на выгнутую, даже дыхание — на прерывистое, как у зверя в засаде.

— Я дома! — негромко окликнула Гвен, сбрасывая сумку на пол у вешалки; та осела бесформенной грудой, пряча внутри чёрную коробку с камерой, которая всю дорогу в метро жгла плечо, как напоминание о долге.

Она привалилась спиной к двери, позволяя себе на миг прикрыть глаза — напряжение в плечах таяло, но только чтоб перелиться ниже, в грудь, где ткань блузки и бюстгальтера сдавливала тело тисками, не давая вздохнуть свободно. Тело под одеждой полыхало — не просто от усталости, а от чего-то глубинного, вторгшегося: свежие проколы ныли под шелком и кружевом, напоминая о себе с каждым вдохом, как тихий упрёк. На ней всё ещё висел «офисный» наряд — узкая юбка-карандаш, облепившая бёдра после целого дня, и шелковая блузка, ставшая второй кожей, пропитанной потом и адреналином, с воротником, что слегка натирал шею, оставляя еле заметные красные следы. Сверху наброшена объёмная толстовка — маскировка, чтоб слиться с толпой в метро, стать невидимкой среди усталых лиц, но эта уловка обернулась пыткой: лишний слой только усилил давление на грудь, где два золотых кольца в сосках, раздражённые взглядами, холодом и трением, теперь впиваются в плотные чашки, проворачиваясь при каждом движении, посылая острые, жгучие вспышки, что эхом отзываются внизу живота, мешаясь с теплом.

 «Зря я надела этот чёртов бюстгальтер обратно в раздевалке,» — подумала она, жалея о поспешности; жёсткое кружево и косточки безжалостно прижали незажившую плоть, и теперь любой вздох, поворот ключа или наклон, чтоб стянуть обувь, заставлял металл скользить внутри, растирая края ран, заставляя кожу вокруг сосков краснеть и набухать под слоем ткани. Боль теплилась, пульсировала в унисон с сердцем, но под ней таилась странная теплота — тело будто привыкало, адаптировалось, превращая муку в нечто личное, почти желанное, как запретный секрет. Это отрезвляло, как холодный душ. Это напоминало: то, что она притащила в этот благопристойный дом, — не сон, а правда, вшитая в кожу, сдвигающая центр тяжести, заставляющая позвоночник выгибаться чуть заметно, даже когда она силилась стоять ровно, как раньше.

Джордж Стейси вышел в коридор, шурша газетой в руках — уже без форменного кителя, в мягком домашнем свитере и очках, съехавших на кончик носа, с лёгкой щетиной, что делала его лицо старше, но теплее, уютнее. Домашний, надёжный, безопасный — и слепой к тому, кто стоит перед ним сейчас, с телом, что уже не только её.

— Гвенни? — его лицо осветилось, морщинки у глаз разгладились, но в голосе сквозила усталость, накопленная за смену в участке. — Ты поздно. Мама уже легла.

Гвен принялась стягивать кеды, нарочно сутулясь, сводя плечи вперёд — чтоб не растягивать ткань на груди; выпрямись она, как учила Елена, и шелк блузки натянется, кольца вонзятся в нервы, волна боли подкосит ноги. Так что она сгорбилась, создавая спасительный зазор между телом и одеждой, чувствуя, как юбка врезается в бёдра при наклоне, подчёркивая изгиб под тонкой тканью.

— Да, пап, извини, — солгала она, не поднимая глаз от шнурков, пальцы дрогнули от напряга, ногти впились в ладони. — Засиделась в библиотеке. Отчёт для Коннорса дописывала, время пролетело незаметно, и бац — уже ночь.

Ложь скользнула с языка гладко, как масло, но внутри что-то сжалось — «папа бы разочаровался, узнай правду», — мелькнуло, но утонуло в пульсации под блузкой.

— Ты перерабатываешь, солнышко, — вздохнул отец, сворачивая газету и запихивая в карман свитера. Гордость в голосе мешалась с беспокойством, он шагнул ближе, но замер в паре метров. — Береги себя, особенно в этом городе.

Он казался чуток смущённым, будто признавался в мелкой шалости, вытаскивая из кармана сложенный листок, разглаживая пальцами.

— Кстати… Не хотел по телефону. Мы с мамой утром обсудили твою безопасность, особенно после тех историй.

Джордж протянул листок, рука слегка дрогнула от усталости.

Гвен взяла, пальцы коснулись его ладони — тёплой, мозолистой, знакомой с пелёнок. Она разыграла роль, разворачивая бумажку неторопливо, чувствуя, как блузка трется о кожу при движении.

На листке отцовским размашистым почерком: «Елена Вайс. Клуб Олимп». И номер. Тот самый, что уже в контактах, с которого час назад пришло: «Сними лишнее. Включи камеру», — от чего бёдра сжались в предвкушении.

— Она профи, Гвен, — продолжал Джордж с воодушевлением, видя молчание дочери, глаза его блестели от гордости за идею. — С нашими из спецназа работала. Суровая, но толк знает. Я уже созвонился днём, договорился. Курс на полгода вперёд оплачен. Не дёшево, но твоя безопасность — это главное.

Гвен уставилась на бумажку, давя нервный хохоток, что рвался наружу; ирония сжимала горло, как петля, дыхание сбилось, щёки слегка зарделись от прилива крови. Елена не шутит. Гвен только оттуда, прошла «экзамен», используя тело как ключ к чужим мыслям, чувствуя, как оно откликается на взгляды, бёдра чуть раздвигаются под юбкой от воспоминаний. В сумке — камера для показа ее тела целому миру, а отец, капитан полиции, блюститель нравов, сам построил мост в бездну. Оплатил падение, думая, что страхует, — мысль заставила пальцы стиснуть листок, ногти впились в ладонь.

ИДЕАЛЬНОЕ ПРИКРЫТИЕ, — прошелестела Ева внутри, вибрация отдалась приятным зудом в солнечном сплетении, заставляя позвоночник выгнуться посильнее, несмотря на сутулость. — ОН САМ ДАЛ НАМ РАЗРЕШЕНИЕ.

Гвен подняла взгляд на отца — глаза увлажнились от слёз и смеха вперемешку, но она надела маску благодарной дочки, губы дрогнули.

— Спасибо, пап. Честно. Это… неожиданно. Завтра позвоню ей, — прошептала она, голос срывался, но тело реагировало на близость, на его тепло, соски твердеют под тканью, кольца впиваются глубже.

Джордж улыбнулся широко, тепло, шагнул, раскрывая объятия, свитер тихо шуршал.

— Просто хочу, чтоб ты была готова ко всему, Гвенни. Иди обнимемся.

Внутри завыла сирена — тело напряглось, бёдра сжались; обними он сейчас, прижми к своей груди, ткань толстовки, блузки, жёсткого лифа вдавится, кольца вонзятся в воспалённые соски, боль ослепит, вырвется крик или стон, и как объяснить звук, эти твёрдые штуки под одеждой? Особенно когда тело предаёт, бёдра подаются вперёд от адреналина.

Гвен рванула назад на полшага, выставив ладонь, пальцы дрожат.

Джордж замер, улыбка угасла, глаза потухли.

— Пап, прости! — Гвен согнулась сильнее, хватаясь за поясницу, импровизируя, юбка задралась чуток. — Спина… Весь день корячилась над книгами в дурацкой позе. Тело ломит, кошмар. Боюсь, сожмёшь — и я в пыль рассыплюсь.

Отец опустил руки, лицо наполнилось сочувствием, кивнул, отступая.

— Ох, прости, родная. Конечно. Эти твои нагрузки тебя угробят, — вздохнул он, потирая шею.

— Мечтаю растянуться горизонтально, — Гвен вымучила виноватую улыбку, боком отходя к коридору в комнату, сумка оттянула плечо. — Перекусила уже, так что свалюсь спать.

— Иди, отдыхай, — Джордж снял очки, потёр переносицу, плечи поникли. — Мы тоже спать. Спокойной ночи, Гвен.

Гвен кивнула, быстро, почти бегом, к двери спальни, чувствуя взгляд в спину.

Сумка отягощала — коробка с камерой внутри тяжелее свинца, намекала на грядущее.

— Спокойной, пап! — бросила через плечо, голос эхом отозвался в коридоре.

…

Гвен привалилась к двери, сползла на пол; в темноте комнаты выпрямила спину, вдохнула глубоко — ткань натянулась, кольца отозвались пронзительной болью, дыхание сбилось, но в безопасности эта мука стала сладкой, заставляя бёдра раздвинуться на полу.

Взгляд на листок с номером Елены, всё ещё в руке, потом на отражение в зеркале шкафа — в полумраке глаза блестят, уже не совсем человеческие, с хищным огоньком.

— Думаешь, оплатил защиту, пап, — прошептала в пустоту, губы искривила порочная усмешка, пальцы скользнули по блузке, надавливая на кольца. — А на деле стал продюсером моего шоу.

….

Гвен медленно выдохнула, чувствуя, как вибрация ночного города за окном просачивается сквозь тонкие стекла и сменяется ватной тишиной дома. Эта тишина обволакивала комнату слоями, словно старое шерстяное одеяло, пропитанное знакомым ароматом лавандового освежителя из маминого комода и легкой пылью от стопок комиксов на полке. Она напоминала о тех вечерах, когда Гвен пряталась здесь от всего мира. Девушка замерла и прислушалась: сверхспособности были не нужны, чтобы сканировать пространство. Достаточно инстинкта, отточенного годами жизни под одной крышей с чуткими родителями. Она задержала дыхание, ловя нюансы. Холодильник на кухне умолк, оставив после себя эхо гула в ушах. За стеной в спальне родителей скрипнула пружина матраса — отец ворочается, возможно, от мыслей о работе. И снова тишина, но не полная: часы в коридоре тикали монотонно, напоминая, что она только что зашла. Отец еще не спит по-настоящему. Время для действий не пришло, но мысли никто не запретит. Они роились в голове, цепляясь за усталость, которая наваливалась на плечи и тяжелела веки. Периметр почти чист, но риск реальный: один шорох, и дверь в коридор откроется. А объяснять сумку, полную секретов, она не готова.

Она отлипла от двери и подошла к кровати. Тело налилось свинцом от накопленного за день напряжения. Ноги гудели, словно после марафона. Глаза жгло сухостью, заставляя моргать чаще. Пальцы слегка подрагивали, когда она провела ими по лицу и стерла остатки размазанного макияжа под глазами. Хотелось рухнуть лицом в подушку, утонуть в мягкости простыней, пропахших стиральным порошком, и провалиться в темноту до самого будильника. Забыть о нытье в груди от колец под одеждой, о камере в сумке, которая манила и пугала одновременно, о сообщении от Елены, что жгло в кармане. Но тело не подчинялось полностью. Позвоночник слегка выгибался от внутреннего толчка, словно что-то внутри уже шевелилось, подталкивая к действию и снимая привычные зажимы стыда и усталости.

— Не вывезу, — прошептала она, массируя виски. Напряжение в голове пульсировало в такт сердцу, а мысли о родителях всплывали, как якорь: папа бы велел спать, мама заварила бы чай. — Просто труп, Ева. Дай ночь отдышаться.

 «СОН — ДЛЯ ТЕХ, КТО СДАЁТСЯ», — голос Евы прозвучал не как приказ, а как вкрадчивое искушение на границе сознания. Вибрация прошла по позвоночнику, изгибая его в легкую, нечеловеческую дугу. Бедра слегка сжались от внезапного тепла в солнечном сплетении. — «Я ЗАБЕРУ УСТАЛОСТЬ, НО ТЫ ДАШЬ МНЕ ТОПЛИВО. ВНИМАНИЕ. ЖЕЛАНИЕ. НАКОРМИ МЕНЯ, И ТЫ ПОЧУВСТВУЕШЬ СИЛУ».

Гвен замерла, опустившись на край кровати. Матрас прогнулся под ее весом, а узкая юбка-карандаш, все еще облепившая бедра после метро, врезалась в кожу при движении. Это подчеркивало изгибы, которые теперь казались более выраженными и животными под влиянием симбиота. Искушение жгло внутри: избавиться от этой свинцовой тяжести, получить дополнительные часы бодрости каждые сутки. Для ее амбиций это было как допинг. Но она знала цену и помнила прошлые разговоры. Мысль о повторении заставила губы скривиться в усмешке, смешанной с сомнением: это не то же самое, что раньше, но все равно зависимость. Биохимия не терпит пустоты. Ева уже давила, меняя центр тяжести, заставляя спину выгнуться сильнее и мышцы расслабиться против воли.

— Ладно, — кивнула Гвен и встала медленно. Тело откликнулось, движения стали плавнее, несмотря на гудение в ногах. — Сделка.

Она окинула взглядом комнату. Слишком детская, с плакатами супергероев на стенах и мягкими игрушками, которые теперь выглядели как реликвии из другой жизни. Они казались насмешкой над тем, кем она становилась. Гвен схватила плюшевого медведя с кровати — старого, потрепанного, подарок от отца на день рождения. Она грубо, без лишних эмоций, запихнула его в глубину шкафа. Дверца закрылась с тихим щелчком. Затем она развернула настольную лампу в угол, на пустую бежевую стену. Желтый свет разлился ровным пятном, создавая стерильный фон без теней от личных вещей, без намеков на идентичность. Только голая поверхность отражала тепло, которое уже начинало растекаться по ее коже.

— Никаких улик, — пробормотала она и подошла ближе к зеркалу. Отражение уставшей женщины смотрело обратно: юбка перекрутилась на бедрах, блузка выбилась из пояса, волосы растрепались. Глаза блестели влажно от усталости или от чего-то другого, что Ева уже будила внутри.

Гвен потянулась к пуговицам блузки. Пальцы, все еще слегка дрожавшие, расстегивали одну за другой медленно. Она чувствовала, как шелк липнет к вспотевшей коже спины и скользит по плечам, обнажая их. Там, где лямки бюстгальтера оставили тонкие красные полосы от давления. Она не стала срывать одежду в спешке — это было бы слишком просто и механически. Вместо этого позволила блузке сползти вниз по рукам, шелестя тихо, как змеиная кожа. Теперь она осталась в телесном, функциональном бюстгальтере. Тот самый, который весь вечер вгрызался в тело, как орудие пытки. Чашки натягивались на груди, подчеркивая формы, где внутри пульсировали кольца. Это заставляло дыхание сбиваться при каждом вдохе.

Гвен поморщилась и завела руки за спину. Пальцы нащупали застежку и надавили. Кожа вокруг сосков горела от воспаления, а тело уже реагировало на свободу. Бедра слегка раздвигались в предвкушении.

Щелк.

Лямки сползли по плечам медленно и предательски, обнажая кожу дюйм за дюймом. Она стянула плотную ткань с наслаждением, которое граничило с болью, и отшвырнула белье на кровать. Оно осело смятой кучей, освобождая грудь, которая теперь дышала свободно, но с последствиями.

— Черт… — выдохнула она неровно. Щеки порозовели от прилива крови к лицу, глаза увлажнились и заблестели в свете лампы.

Зрелище в зеркале было не гламурным. Оно было сырым и жестоким: на бледной коже проступили глубокие, багровые борозды от косточек и лямок. Ткань впивалась в тело часами, оставляя стигматы повседневного приличия. Красные полосы пересекали грудь, подчеркивая ее естественные изгибы в желтом свете. Тени углубляли вмятины, делая их похожими на следы от кнута. А в центре — золото. Два кольца в сосках, теперь свободные, блестели влажно и агрессивно. Кожа вокруг них покраснела и набухла от трения. Соски отвердели от прохлады воздуха, заставляя металл слегка покачиваться при каждом вздохе. Это посылало искры боли, которые смешивались с теплом внизу живота.

Гвен провела кончиками пальцев по воспаленной коже рядом с проколом. Касание было легким, едва ощутимым, но тело отозвалось мгновенно: по позвоночнику пробежала волна озноба, а соски сжались еще сильнее, царапая металлом нервные окончания изнутри.

Боль была настоящей. И оттого — пугающе реальной.

Но оставаться в юбке было неправильно. Офисная броня свою роль сыграла. Теперь, в безопасности своей комнаты, Гвен Стейси должна была переодеться. Стать собой. Или той версией себя, которую она хотела продать миру.

Она открыла шкаф. Пальцы перебирали вешалки, пока не наткнулись на идеальный вариант.

Старая белая футболка. Тонкий хлопок, застиранный до состояния марли. И короткие домашние шорты.

Юбка-карандаш упала на пол, открывая бедра, на которых тоже остались следы от пояса и швов колготок. Гвен натянула шорты.

Затем взяла футболку.

Она надела её прямо на голое тело.

Ткань мягко опустилась на плечи, скользнула по груди… и замерла, зацепившись за металл.

Гвен посмотрела в зеркало и закусила губу.

«ИДЕАЛЬНО», — промурлыкала Ева. Её голос был похож на урчание довольной кошки, которой налили сливок. — «НЕВИННОСТЬ С СЕКРЕТОМ. ЭТО ЛУЧШАЯ НАЖИВКА. ОНИ ЗАХОТЯТ СОРВАТЬ С ТЕБЯ ЭТУ ТРЯПКУ ЗУБАМИ».

Эффект был убийственным.

Она не была голой, но это выглядело еще более порочно, чем полная нагота.

Тонкая, полупрозрачная ткань не скрывала, а подсвечивала. В желтом свете лампы сквозь белый хлопок отчетливо проступали темные круги ореол и жесткие, острые контуры золотых колец. Металл натягивал футболку изнутри, создавая две агрессивные точки фокуса на мягкой ткани.

Когда Гвен делала вдох, футболка скользила по золоту, дразня и натирая воспаленную кожу. Это рождало сладкую, ноющую боль в груди и ответный жар внизу.

Она взяла камеру. «Глаз» лег в руку тяжелым, холодным грузом, контрастируя с горячей ладонью.

Гвен села на край кровати, поджав одну ногу под себя. Поза была домашней, расслабленной, почти невинной. Если не смотреть на грудь.

Она выгнула спину — Ева тут же скорректировала угол позвоночника, заставляя грудную клетку развернуться. Футболка натянулась до предела. Золотые кольца четко прорисовались под хлопком, ловя блик света.

Это был призрак наготы. Обещание.

Гвен выставила кадр: от подбородка до загорелых бедер в шортах. Лица нет. Только уютная спальня, домашняя одежда и скрытый, болезненный металл.

Щелк.

Гвен подключила камеру к ноутбуку. Старый жесткий диск натужно заскрипел, переваривая «тяжелый» файл в высоком разрешении.

Фотография проявилась на экране не сразу — прорисовывалась сверху вниз, строчка за строчкой.

Снимок получился невероятным. Мягкий свет лампы, зернистая текстура старого хлопка и… хищный, влажный блеск золота, просвечивающий сквозь ткань. Багровые следы от лифчика всё еще угадывались на коже под футболкой, добавляя снимку тактильной достоверности.

Это выглядело так, словно соседская девчонка — та самая, что живет за стенкой и здоровается с твоей мамой — прислала интимное селфи перед сном.

Пальцы Гвен замерли над клавиатурой. Сердце колотилось о ребра, отдаваясь гулом в ушах.

Она открыла TOR. Скорость соединения здесь была мучительно низкой — плата за анонимность. Страница форума «Real Life / Girl Next Door» грузилась вечность.

Наконец, форма ответа открылась.

Гвен быстро вбила текст, пока решимость не испарилась.

Подпись: «Наконец-то дома. Сняла офисную броню. Соски всё еще горят от металла, и футболка натирает… Больно, но я вся мокрая от этого. Хотите увидеть, что под ней?»

Теги: Real, Amateur, GirlNextDoor, White_Tee, Gold_Piercing, Red_Marks, Braless, Tease.

Кнопка «Отправить».

Гвен нажала Enter и откинулась на подушку, раскинув руки. Футболка задралась, оголяя плоский, напряженный живот.

Она закрыла глаза, ожидая мгновенной реакции, к которой привыкла в клубе.

Но интернет 2006 года не прощал спешки.

Тишина.

Ничего не происходило.

Гвен приоткрыла один глаз. На экране висел значок загрузки — маленькие песочные часы. Полоска прогресса ползла вперед со скоростью умирающей улитки.

— Давай же… — прошептала она, нервно кусая губу. — Ну…

Секунды тянулись как часы. В какой-то момент ей показалось, что связь оборвалась. Что всё зря. Что никто не увидит. Страх смешался с разочарованием.

Экран мигнул.

«Сообщение отправлено».

Она нажала F5, обновляя страницу.

Браузер завис на секунду, обрабатывая запрос. Сервер на другом конце мира скрипнул шестеренками.

Страница обновилась.

И Гвен перестала дышать.

Ветка, которая секунду назад была пустой, вдруг разрослась. Счётчик просмотров не крутился в реальном времени, он просто скакнул.

С 0 сразу на 340.

И под её постом уже висел каскад новых сообщений.

«Черт, это кольца под майкой? Выглядит вкусно».

«Я обновляю страницу уже минуту, чтобы рассмотреть текстуру. Сними это немедленно! Я хочу видеть БОЛЬШЕ!»

«Белая футболка на голое тело — мой криптонит. А ты еще и проколота? Богиня».

И вот оно.

Удар.

Гвен судорожно выгнулась на кровати, вцепившись пальцами в простыню. Задержка в сети сыграла как сжатая пружина — эффект от осознания того, что сотни людей уже посмотрели и уже хотят её, накрыл лавиной.

Волна тепла ударила в солнечное сплетение, как прямая инъекция адреналина в сердце.

Это было не просто внимание. Это был коллективный голод. Сотни мужчин по ту сторону экранов, в своих темных комнатах, пытались мысленно сорвать с неё эту футболку. Их желание было плотным, осязаемым, липким.

Энергия хлынула в неё потоком. Усталость, которая минуту назад вдавливала её в матрас, испарилась, сгорая в топке этой чужой силы. Мышцы налились звенящей легкостью. Голова прояснилась, словно кто-то включил прожектор в темной комнате.

Ева внутри заревела — мощно, торжествующе, заполняя собой всё пространство разума.

ЕСТЬ КОНТАКТ. БАКИ ЗАПОЛНЯЮТСЯ. ОНИ ХОТЯТ БОЛЬШЕ. ОНИ ГОТОВЫ КОРМИТЬ НАС ВСЮ НОЧЬ.

Гвен открыла глаза. В полумраке спальни они сияли нечеловеческим, фосфоресцирующим розовым светом.

Она провела рукой по груди, сжимая кольцо через тонкую ткань футболки. Боль отдавалась сладкой слюной на языке.

— Они на крючке, — прошептала она с улыбкой, в которой не осталось ничего от дочери капитана Стейси. — Готовь протокол, Ева. Сегодня мы не спим.

http://erolate.org/book/1972/225638