Готовый перевод A Midsummer's Saga / Сага о разгаре лета: Глава 15. Кое-что приятное

     Габриэль взбежала по лестнице в комнату Додо и увидела проездную башню через открытую входную дверь. Паула ещё не в замке, но возле ворот уже собралась небольшая группа слуг, чтобы помочь её слезть с лошади и предложить немного напитков и закусок. Ещё оставалось время.

     – Спасибо, Додо, я закончила с заключённым, – сказала Габриэль и вышла во двор. Она сняла все украшения и спрятала их. Это неплохой способ поддерживать её королевский авторитет, но Паула сразу заподозрит неладное, если увидит её такой. Таким образом Габриэль немного побездельничала перед этой башней, пока леди и её свита въехали во двор, спешились и спустя некоторое время рассеялись в караульной или во внутреннем дворе.

     «Такой приятный день для верховой езды, – подумала Габриэль с одновременно насупленным и освежающим видом. – Но почему они не могли вернуться хоть на час позже?»

     Когда Паула была в замке, всегда оставался шанс, что ей в голову взбредёт позвать Габриэль, поэтому отправленный ею слуга не должен найти её где-то не там. Её разговор с Аэрином определённо закончен на сегодня. Если же думать с другой стороны, то чем ей помог бы ещё один час? Они точно не смогли бы использовать тот член с пользой, пока Додо рядом. Да и не похоже, что парень был в настроении для чего-то такого. Случившиеся с ним – обычный рефлекс, животная реакция, которую он не способен контролировать.

     И всё же ей хотелось увидеть его, возможно, почувствовать его, но теперь эта возможность потеряна. Вряд ли Додо согласится впустить её ещё раз, а если и пропустит, то точно поднимет этот случай в разговоре с Клементом. Пока Габриэль размышляла об этом, из кухни вышел мальчик-слуга с двумя жестяными мисками и буханкой хлеба, неловко поклонился ей и позвал Додо. Гигантский охранник пригласил его войти. Слуга поставил миски на стол, вручил Додо хлеб и ушёл.

     – У тебя та же еда, что и у заключённого? – спросила Габриэль, посмотрев на две коричневые миски. В них была горячая водянистая крупа.

     – Да, ваша милость.

     – Выглядит не очень вкусно.

     – Кормили получше, когда я работал в псарне, – признал Додо с ноткой грусти.

     – Так не должно быть.

     – Но ваша милость! – удивился Додо. – Это Клемент всё устроил. Это точно к лучшему!

     «Кто бы сомневался…»

     Проходя через двор к внутренним воротам, Габриэль вспомнила надежду, что мелькнула в глазах Аэрина, когда он услышал, что не умрёт, и ругнулась себе под нос. Через несколько недель прибудет Титулус и раскрасит стены темницы его кровью, этим всё и закончится. Не стоило играться с ним, но сделанного уже не вернуть, а как-то помочь ему она не в силах. Даже если она попросит Паулу отпустить его, эта ужасная женщина только прикажет приковать его к стене в ещё более глубокой камере.

     Внезапно у внутренних ворот Габриэль заметила отца Пелагия, что пересекал двор, бодро шагая из часовни на кухню и что-то напевая про себя.

     «Стоп. Есть одна мелочь, которую я могу сделать для Аэрина».

     Пелагий всегда был в прекрасном настроении, когда посещал кухни. Он знал всех поваров и слуг по имени и был с ними в прекрасных отношениях. Так уж получилось, что они были очень набожными и всегда подчинялись ему. Следовательно, Пелагий мог подолгу находиться в восхитительных запахах кухни, мягком блеске медных горшков и тепле печей. Окружённый травами, сушёным мясом и тушёными овощами он пускался обсуждать еду и религию, две его любимые темы. Он любил говорить, что кухни Бехема – очевидный признак благосклонности богов к человечеству.

     Сегодня он был в особенно хорошем настроении, наблюдая за тем, как готовятся ягнята, птица, пироги и соусы лично для него. Скоро приближался праздничный сезон средины лета, и еда в это время всегда была хорошей и обильной.

     – Ты готовишь лучшие медовые пироги в мире, Гуннхильд, – сказал Пелагий улыбчивому пожилому повару. – Это чистая правда. Мне казалось, ничто не сможет превзойти вкус тех из моего детства, но твои – настоящий идеал. Боги тебя любят. Как вижу, нам доставили морепродукты. Я могу не любить море, но мне нравятся его дары. Что может быть лучше, чем наслаждаться ими здесь, на твёрдой земле, где нет ветров? Водоёмы Бехема смогут напоить всех нас. Зачем колесить, хочу сказать^[1].

     Он замер, ведь дверь позади него распахнулась. На красноватые плитки кухонного пола шагнула Габриэль, вызвав волну реверансов и поклонов.

     – О, дитя! – засиял Пелагий. – Твои уроки закончились?

     – Да, отец. Я многому научилась.

     – Было тяжело?

     – Простите?

     – Уроки.

     – А, нет, не очень.

     – Я в тебе не сомневался. Ты же такая умная молодая леди, – он повернул свою массивную голову к котлу и поднял крышку. – Мм, утиный бульон выглядит идеально. Какие превосходные утки у нас в Бехеме, настоящая зависть всего утиного рода.

     – Это еда для вас, отец? – Габриэль глянула на кучу разного мяса и овощей, что лежали на столе перед ним.

     – Для меня и мальчиков, – улыбнулся Пелагий. – Обожаю наблюдать за готовкой.

     – Отец, я хочу поговорить с вами о священных текстах, что вы дали мне почитать, – Габриэль облокотилась на стол. – Один из последних тревожит мой разум.

     – В самом деле? – поднял бровь Пелагий, пробуя на вкус черпак бульона, который поднёс ко рту.

     – Да, была история о благословенном герцоге Йорисе. О том, который в голодное время открыл кладовые для своих крестьян, а сам жил на желудях и чёрством хлебе до следующего урожая.

     Повара собрались вокруг них, желая послушать проповедь священника.

     – По-настоящему святой человек. Милосердие – одна из величайших добродетелей, дитя. Что именно тебя тревожит в этом?

     – Я хотела последовать его примеру, но не могу. Знаете, есть у нас очень преданный человек Додо и его заключённый, который на самом деле военнопленный, а не какой-то убийца или предатель. Так вот они сидят днями в башне и едят только крупу и хлеб.

     – Да, очень жаль.

     – Я бы поделилась с ними своей едой, как это сделал Йорис, но меня же кормят запасы Большого зала и леди Паулы! Конечно, я никак не могу потребовать от неё поделиться своей едой с людьми настолько низкого происхождения, учитывая, что она всё время неустанно трудится ради королевства…

     – Не можешь, будет самонадеянно с твоей стороны просить о таком, – сказал Пелагий, погружая половник обратно в бульон. Серый металл наполнился тонким золотистым, а потом насыщенно коричневым, когда опускался всё глубже в котёл, на поверхности которого танцевали кусочки нарезанной петрушки.

     – Тогда, полагаю, мне придётся вытерпеть это. Если бы только я могла хоть как-то повлиять на свою еду, я бы смогла поступить правильно, – Габриэль посмотрела на пол с заметной грустью во взгляде.

     Старый повар сочувственно охнул. Пелагий замер с половником на полпути ко рту. Некоторые из кухонных работников прекратили свои дела и поглядывали на него. Он посмотрел на свою кучу лучших блюд. Маленькая ощипанная перепёлка уставилась на него с обвиняюще раскрытым клювом^[2].

     Габриэль прикусила губу, чтобы не улыбаться. Она подготовила идеальную битву гордыни и чревоугодия. Гордыню поддерживал десяток почтительных слуг, что ожидали реакции отца Пелагия. Чревоугодие сильно уступало свои позиции.

     – Забавно, что ты заговорила об этом, ведь именно это я и хотел попросить сегодня, – преподобный священник отхлебнул из половника и обратился ко всей кухне. – Я хочу, чтобы вся эта великолепная еда досталась Додо и его пленинку, а мы в часовне будем питаться крупой, пока они остаются в башне. Пусть никто не думает, что рабы божьи в Бехеме не практикуют то, что проповедуют!

     Повара и слуги в абсолютном восторге начали восхвалять этого святого человека; Габриэль присоединилась к их ликованиям. Отец Пелагий благословил всех великодушной морщинистой улыбкой, и его лысая голова сияла добротой и набожностью. Вероятно, такое зрелище почти полностью возместило ему потерю еды.

     Спустя некоторое время Габриэль шла во внутренний двор с гораздо большим воодушевлением, чем раньше. Но не успела она пройти ворота, как заметила купальню у внутренней стены и направилась к ней, поддавшись мимолётному импульсу.

     Смотрителем купальни был невысокий пухлый мужчина с пышными усами. Днём у него всегда мало работы, ведь солдаты и прочие слуги приходят сюда мыться утром или вечером. Как раз сейчас он играл в кости со своим помощником, как дверь внезапно открылась, и в комнату ввалилась принцесса.

     – Ты здесь главный?

     Смотритель уронил кубики, что разлетелись во все стороны по полу.

     – Д-да, ваша светлость!

     – Вы поставляете воду в темницу?

     – Д-да, мы отправляем Додо полное ведро, как и приказал Клемент…

     – Вы не знаете, насколько вредна грязь? Что скажет Титулус, если его ценный пленник заболеет и умрёт? Нужно думать о таких вещах!

     Не успел он что-либо ответить, как Габриэль вышла, хлопнув дверью за собой.

     ––––––

     Примечания:

     1. «Не будем колесить» – это строчка из первой главы «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» Чарльза Диккенса, где её произносит дама, что наслаждается чаем, который импортирован из-за границы. Из этого узнаём несколько вещей: опять вода, что символизирует открытость, факт, что Бехем вынужден привозить морепродукты, и неприязнь Пелагия к морю. Имя Пелагий буквально переводится как «морской» («pelagos» из греческого – «море»). Этот священник безобиден и в целом добродушный, но он лицемер. Он не будет практиковать то, что сам проповедует, если только его не ткнут в это носом.

     2. Разве перепёлку не нужно обезглавить перед тем, как её ощипать? Если что, я буквально ничего не знаю о средневековых методах готовки перепёлок.

http://erolate.org/book/2946/285760