Бо Свон снова безмолвствует.
Не просто тихо ведет себя. Не просто мало говорит, или задумчив, или не спешит вставать такими холодными утрами, как это. Он безмолвствует - абсолютно - и это кажется мне глубоко неестественным. В этом безмолвии чувствуется какой-то изъян, словно отсутствие света там, где должно быть тепло.
Я притаилась в тени ольхи, невидимая, неощутимая, незваная. Туман вьется у моих лодыжек, густой, как дыхание, но я не тревожу его. Ветер студит холм, пробираясь сквозь волосы, задевая сосновые иглы под ногами. Я не дрожу. Не моргаю. Не дышу. Я не могу позволить себе вдохнуть аромат его крови. Не сейчас. Не здесь.
Окно его спальни тускло светится в предрассветной тьме. Я вижу, как он двигается внутри, расплывчато сквозь стекло. Одевается. Рюкзак перекинут через плечо. Свет гаснет, скрипит дверь, и вот он выходит наружу.
Мне странно видеть, как он движется в этом мире, как он существует. Он идет с какой-то беспечной тяжестью, словно гравитация цепляется за него сильнее, чем за других. Не обременительно, но так, что его присутствие становится весомым. Он не плывет по миру, как я, - он продирается сквозь него. Оставляет следы. Закрывает двери. Шумит. Но только не так, как я привыкла слышать.
Потому что сегодня, как и почти каждый день, - в его сознании пустота.
Не щит. Не путаница. Просто... отсутствие, большую часть времени. Изредка промелькнет вспышка - эхо эмоции или полусформированное слово, - но никогда тогда, когда мне это нужно.
В день своего возвращения я была готова к этому. К оглушительному реву его мыслей. К панической чехарде выводов и теорий, к какофонии человеческого разума, отчаянно пытающегося «развидеть» то, что он уже осознал. Но когда я снова увидела его - ничего.
Ни слов. Ни образов. Ни эмоциональных зацепок. Просто дыра. Мертвая зона.
Сперва я подумала, что это ошибка, минутная слабость. Какая-то странная причуда дистанции или концентрации. Но это повторилось. И снова. И снова. Теперь это становится закономерностью, если не уверенностью.
В большинстве случаев Бо Свон безмолвствует.
Даже спящий разум человека не бывает таким тихим. Они бормочут что-то про себя подсознательно, даже в покое. Тревога гудит, как холодильник. Воспоминания порхают по нейронам. Они видят сны. Они думают фрагментами. Они думают шумом.
Но не Бо. Больше не Бо. Его отец - еще одно исключение, его разум тоже закрыт, но шериф другой.
В случае с шерифом я хотя бы чувствую его эмоции и тяжесть его мыслей, пусть и не могу их по-настоящему расшифровать. У Бо же расшифровывать почти нечего. Раз или два я ловила резкую вспышку чувства - замешательство, раздражение, что-то вроде веселья, - но никогда не видела контекста. Никогда не было последовательности. В каком-то смысле это даже хуже: знать, что свет может включиться, но не знать, когда и почему.
Это пугает меня. И это приводит меня в ярость.
Я наблюдаю, как он пересекает лужайку перед домом, ключи болтаются в пальцах, куртка наполовину застегнута, волосы в беспорядке. Он зевает, широкие плечи опускаются, шея вытягивается, кожа там бледная и незащищенная. У меня ноет горло.
Он выглядит так, будто его легко сломать, как вещь, созданную для того, чтобы выйти из строя под давлением.
Он не знает, что я здесь. Я верю, что услышала бы это в его мыслях: «О нет, та вампирша-сталкерша из класса затаилась на дереве, как кровожадная белка». Но нет. Ничего. Только хруст гравия под его ботинками, когда он бредет по подъездной дорожке к своему грузовику. Он не оглядывается и даже не медлит. Просто открывает дверь, забирается внутрь и хлопает ею за собой.
Почему-то еще хуже от того, что он даже не подозревает, в какой опасности находится. Если бы он знал, если бы в нем был хоть какой-то инстинкт самосохранения, он бы бежал. Он бы уехал.
Я могла бы это прекратить. Должна была. Но проблема в том, что он все равно знает. И это делает его угрозой.
В тот первый день на биологии его разум кричал так громко, что едва не разнес меня в щепки. Вопли. Метания. Поток ругательств, теорий и жуткой, яркой паники. Он смотрел на меня и выкрикивал правду внутри своего черепа, словно от того, что он будет думать сильнее, она исчезнет.
«Вампир. Эта девчонка - гребаный вампир».
Это была самая четкая проекция осознания, которую я когда-либо слышала от человеческого разума. Никаких сомнений. Никакого процесса обдумывания. Просто мгновенное, неизбежное понимание.
Он поворачивает ключ в зажигании. Древний двигатель оживает с рыком умирающего медведя, и я вздрагиваю от резкого звука. Не представляю, как можно выносить такой шум день за днем. Это похоже на предсмертный хрип, на механический кашель. Этого грохота должно быть достаточно, чтобы разбудить весь квартал, но ни в одном окне не загорается свет. Никто не шевелится.
Только он, я и туман.
И тут меня поражает мысль: как легко было бы покончить с этим. Он такой беззащитный, такой одинокий, я могла бы забрать его. Унести в лес, подальше от посторонних глаз, и выпить его сладкую кровь. Я могла бы сделать это быстро, без боли. Один укус - и пустота.
Ни борьбы. Ни схватки. Просто стремительное, эффективное убийство. По сути, убийство из милосердия. Самый добрый вариант, учитывая обстоятельства.
Я сплевываю яд, скопившийся во рту. Он капает с уголков губ и падает в грязь. И, вопреки себе, я горько усмехаюсь, понимая, что это была одна из многих смертей, которые Арчи предвидел для Бо Свона.
Я могла бы выбрать ее, если бы захотела.
Но я не хочу.
Я позволяю ему выехать с дорожки, прежде чем шевельнуться. Лишь тень между деревьев, мимолетное движение, затерянное в тумане. Я с легкостью следую за ним. Его грузовик тащится медленно - почти по-черепашьи.
Я могу сосчитать удары его сердца - двенадцать за то время, пока он сдает назад, выезжая на улицу. Двенадцать ровных вдохов. Никаких скачков пульса. Ни паники. Ни страха.
Ничего, что указывало бы на его осведомленность о том, что человек, едва не убивший его на уроке биологии, наблюдает за ним менее чем с пятидесяти ярдов, скрываясь за кромкой леса.
Ему следовало бы бояться. Следовало бы оглядываться через плечо. Следовало бы гадать, вернусь ли я, чтобы закончить то, что не начала.
Но вместо этого он просто зевает. Почесывает затылок. Бормочет что-то о том, что забыл позавтракать. Включает радио. Играет песня Queen «Fat Bottomed Girls» - громкая, навязчивая и совершенно неуместная в этот момент. Я пытаюсь не ненавидеть ее, но это трудно. Он выстукивает пальцами по рулю в такт музыке, и его голова слегка покачивается в ритме.
Он кажется таким беспечно живым. Неуклюжим в своей жизни. Шумным в ней. Мне хочется кричать.
Я не следую за грузовиком напрямую. Это было бы опасно даже для меня. Он мог бы глянуть в зеркало. Посмотреть в сторону. Заметить что-то слишком быстрое, чтобы быть объяснимым. Поэтому я передвигаюсь по деревьям, перепрыгивая через канавы и пробираясь сквозь старый лес, мои шаги легки и выверены. Я держусь низко и напоминаю себе не дышать.
Это нелепо.
Стыд жжет, медленно и тягуче, прямо под кожей. Я убеждаю себя, что это ради безопасности моей семьи. Убеждаю себя, что я должна это делать, что обязана следить за ним, мерить его шаги, взвешивать каждое его слово - на случай, если это знание внутри него когда-нибудь вырвется наружу.
Но это не вся правда.
Потому что если бы я следила только ради того, чтобы узнать, не разболтает ли он кому-нибудь, я бы уже остановилась.
У него были дни.
Дни, чтобы впасть в панику. Чтобы заговорить, закричать, предупредить, написать. Дни, чтобы рассказать отцу. Дни, чтобы сделать хоть что-то, кроме как вести себя так, будто ничего не случилось.
Он ходит на уроки. Обедает. Делает домашку, потом читает на диване. Готовит ужин. Смотрит телевизор, а потом ложится спать.
Все это так обыденно, так мучительно просто. Он ничего не сделал, ничего не сказал. У него было столько шансов, но он ими не воспользовался.
И теперь я следую за ним не потому, что боюсь разоблачения, а потому, что не понимаю, откуда он знает и почему молчит.
Все мои инстинкты основаны на том, как ведут себя люди, когда им страшно. Когда они сталкиваются с чем-то немыслимым. Они отступают, огрызаются, кричат, ищут помощи, отрицают. Но Бо Свон видел хищника, разгуливающего среди людей при свете дня, и вместо того, чтобы выбежать из комнаты, он сел рядом с ней. Он остался. Он хранит молчание. И я не слышу его, я не вижу его логики, я не могу представить его мотивы и не могу понять...
— Почему?
Я вижу, как его грузовик сворачивает на стоянку, чихая и рыча так, будто может заглохнуть, не дотянув до второго ряда мест. Он паркуется под высокой пихтой у восточного входа, на одном и том же месте каждый день. Привычка или совпадение? Не могу сказать, так как его разум для меня закрыт.
Он хлопает дверью чуть сильнее, чем нужно. Может, холод пробрал его до костей.
Я замираю высоко на лесистом гребне, окаймляющем восточную парковку, притаившись за густыми зарослями папоротника. Я вижу, как его дыхание превращается в пар в холодном воздухе, когда он засовывает руки в карманы и направляется к школе.
Никаких колебаний. Никаких проверок на наличие угроз. Ни единого взгляда в сторону леса. Он не знает, что я здесь.
И я думаю - надеюсь, - что если бы он знал, то даже он мог бы вздрогнуть.
Он идет к главному зданию, сутулясь под тяжестью серого неба, уставившись куда-то вдаль. Если он и беспокоится о вампирах, то мастерски это скрывает.
Почти сразу же к нему подбегает Маккайла Ньютон, ее разум жужжит от юношеской влюбленности, граничащей с восторгом.
— Привет, Бо! — жизнерадостно говорит она и пристраивается рядом, ее мысли уже дрейфуют в сторону планов на выходные и выдуманных разговоров, которых еще не было. Он смотрит на нее с легким удивлением, словно не слышал ее приближения или, по крайней мере, не ожидал, что она его заметит. Его глаза загораются, а на губах играет легкая улыбка. Он выглядит довольным, но я не могу сказать наверняка, искренне это или он просто надел маску.
Я не могу прочесть его мысли, но могу прочесть ее, и слышу, как учащается ее сердцебиение, когда он улыбается ей. Как ее разум соскальзывает в мечты о выпускных платьях, первых поцелуях и о том, каково это - запустить руки в его волосы. Она - открытая книга, вся из поверхностных симпатий и предсказуемых ритмов. Тип разума, который еще несколько дней назад показался бы мне раздражающим. Теперь же он служит лишь контрастом - контрастом, о котором я не просила.
Он - шифр. Загадка. Запертый ящик. Он - пробел. Пустота.
Я издалека наблюдаю, как они вдвоем доходят до дверей и исчезают в здании школы. Оно и к лучшему, что я решила сегодня прогулять: по крайней мере, на несколько часов он будет в безопасности от меня, а я - от него.
К середине дня возвращается дождь, мягкий и хлесткий, точно шелк по стеклу. Я не против. В нем есть своя тишина. Лес по краям застилает дымка, а шум дороги превращается в приглушенный гул.
Арчи первым выходит из школы и находит меня в машине. Он не спрашивает, где я была сегодня и почему не пришла на уроки, - он и так знает. Он просто скользит на переднее сиденье, с его ботинок на коврик стекает вода, рюкзак летит на заднее сиденье.
Затем он поворачивается ко мне и улыбается:
— Ты не причинила ему вреда. — Это не вопрос. Просто истина, сказанная вполголоса.
Я сверлю взглядом лобовое стекло:
— Нет.
— Это хорошо.
— Разве?
Он издает задумчивый звук. Он наблюдает за тем, как дождевые струйки гоняются друг за другом по стеклу. Тишина затягивается, но с Арчи она никогда не бывает напряженной, только осмысленной.
Через мгновение я выдыхаю и прижимаю ладони к рулю:
— Утром я была близка к этому. Очень близка.
— Я знаю.
— Я все еще могу это сделать.
— И это я тоже знаю.
В его тоне нет покровительства. Как нет и одобрения. Только спокойное признание факта. У Арчи всегда был дар не впадать в панику, даже когда следовало бы. Его трудно вывести из себя - и порой трудно с ним говорить. Но прямо сейчас эта устойчивость - именно то, что мне нужно. Я пытаюсь не сорваться. Думаю, он это тоже понимает.
— Я наблюдал за ним все утро, — говорит Арчи.
— Он сделал что-нибудь подозрительное? Сказал что-нибудь странное?
Арчи качает головой:
— Ничего такого, что заставило бы тебя волноваться.
Дворники шипят, проходя по стеклу. Дождь мерно барабанит по крыше. Я вспоминаю, как пар от дыхания Бо таял в утреннем воздухе. Его голову, откинутую на спинку сиденья. Ту невыносимо навязчивую песню Queen.
В каком-то смысле можно сказать, что Арчи спасал жизнь Бо миллион раз.
Именно он ждал меня, когда я вернулась из Канады. Я припарковалась у чёрта на куличках на окраине Форкса, и Арчи уже был там. Прислонился к капоту своей машины, накинув капюшон от ветра, скрестив руки, будто это самый обычный день.
Он видел мое приближение, до секунды.
Помню, как сидела напротив него на валуне, пока вокруг нас стеной лил дождь, а взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Я рассказала ему все: как Бо узнал. Не догадался, не испугался, а именно узнал. Запах. Кровь. Тот момент на биологии, о котором я до сих пор не могу вспомнить без того, чтобы желудок не скрутило узлом.
И Арчи в своем раздражающем спокойствии кивнул, закрыл глаза и просто... посмотрел.
Не на меня. Не вокруг нас. А вперед. В череду «может быть». В грядущее. В возможное. И я тоже их увидела.
Нет ни одного варианта будущего, в котором Бо Свон нас выдаёт.
Ни одного будущего, где он рассказывает отцу, или пишет письмо, или звонит по телефону. Он просто молчит, всегда.
Это, больше всего прочего, мешает мне сидеть рядом с Арчи и видеть те варианты будущего, где я прихожу за ним. Не со слов, не в виде теорий или намеков, а глазами Арчи - видения передаются мне, как сон от одного разума к другому. Хруст позвонков, свист рвущейся кожи, тело Бо, холодное и неподвижное в моих руках.
В этих видениях он всегда кажется совершенно ошеломленным. Словно до самого конца он искренне верил, что я не представляю угрозы.
Поразительный вывод. И даже сейчас, после стольких часов ожидания, наблюдения и раздумий, я не могу постичь, с чего он вообще так решил. Я - то самое нечто за занавесом, монстр под кроватью. Если он знает, кто я такая - а я уверена, что знает, - то почему он не ведет себя как добыча?
Арчи находит в себе силы улыбнуться и прислоняется головой к окну:
— Все не так плохо, как кажется. Еще сегодня утром вариантов будущего, в которых ты его убиваешь, было гораздо больше, чем сейчас. Потому что ты не поддалась порыву.
Я закатываю глаза:
— Я так рада, что моя сдержанность наконец-то начинает приносить плоды.
Он не ведется на провокацию. Просто продолжает смотреть на дождь. «Я все еще не хочу говорить остальным», - думает он. — «Это только все усложнит».
Настает моя очередь вздыхать. Я до сих пор не исполнила свой долг. Если бы исполнила, мы бы уже все были в Денали, планируя, где обосноваться в следующий раз. Мы могли бы уехать завтра, и вся эта каша осталась бы позади.
Но я предпочла предать эту ответственность. По крайней мере, до тех пор, пока не выясню, в чем секрет Бо Свона.
— Тебе не кажется, что мы ведем опасную игру, скрывая это от Карин? — спрашиваю я, уже зная ответ.
Арчи жмет плечами: «Решать тебе. Но если хочешь знать мое мнение...»
— Валяй, — бормочу я.
— ...Я думаю, ты приняла верное решение, — тихо произносит он.
Мои челюсти сжимаются. Оно не кажется верным. Оно кажется трусостью. Эгоизмом. Похоже на ребенка, который отказывается признать свою ошибку. Но я не говорю этого. Вместо этого я киваю и выдавливаю:
— Спасибо. — Потому что он пытается помочь, и это что-то да значит. Даже если я с ним не согласна.
Я поворачиваю ключ, и двигатель с рокотом оживает.
Я высаживаю его у дома, прежде чем отправиться на охоту.
В этом нет строгой необходимости - я кормилась недавно. Но почему-то я не оставляю надежды: если я до отвала накачаюсь кровью животных, голод может отступить. Жжение станет слабее. Искушение померкнет. Глупая надежда, возможно, но это все, что у меня есть. Так что я иду в лес, позволяю дождю омывать меня и охочусь.
Я вгрызаюсь в тело пумы, когти пумы бесполезно скребут по моей коже. Я закрываю глаза и вонзаю зубы в ее горло, но на кратчайшее мгновение вижу перед собой не животное. Чувствую вкус не меха. Подавляю не хищника.
Я перехожу к молодому гризли, затем к лосю.
И все же глубокой ночью я оказываюсь на дереве за окном Бо Свона, прислушиваясь к его дыханию, и дивлюсь тому, насколько оно хрупкое и как легко я могла бы его оборвать. Каждый вздох Бо - это знак вопроса. Каждое мигание его глаз - подброшенная монета. Он не знает этого, но каждая секунда его жизни - это милость, дарованная кем-то, кто уже видел его смерть в сотне разных вариаций.
Его отец, как всегда, спит внизу - наполовину во власти снов и мерцающего синего света старой программы, тихо идущей по телевизору. Бо, однако, не спит: он сидит за столом, тусклая лампа отбрасывает пятно оранжевого света на его плечи. Голова склонена над книгой, пальцы рассеянно барабанят по колену.
Я едва улавливаю исходящее от него веселье или смутное чувство любопытства. Он читает не для школы, хотя знает, что следовало бы. Он читает что-то другое, какой-то роман. Я не знаю, что это за книга и о чем она, но чувствую, что она ему нравится.
А затем это впечатление исчезает, и Бо Свон снова перестает существовать.
Я прижимаю ладонь к стволу дерева, пытаясь обрести равновесие. Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этой резкой смене состояний: от эмоции к пустоте, а затем обратно, словно его там на самом деле и нет.
Я медленно выдыхаю. Велю себе сосредоточиться, сохранять спокойствие и мыслить здраво. Что он - угроза, и с ним нужно обращаться соответственно. Что если он обладает знаниями о нашем роде, я должна выяснить, как он их получил и от кого. Что если он - риск, я должна этот риск минимизировать.
У меня есть миссия. У меня есть долг.
Он снова усмехается, переворачивая страницу, и я чувствую, как мои глаза сужаются. Я не могу не задаваться вопросом: что же он знает и о чем думает в это самое мгновение?
http://erolate.org/book/176/26562
Готово:
