Глава 18
Гвен замерла перед ноутбуком. Ладони вжались в прохладную поверхность стола, но пальцы мелко дрожали от статического напряжения, скопившегося в предплечьях. Вены под тонкой кожей вздулись, пульсируя синими реками подо льдом, выбивая ритм сердца, которое всё ещё сбивалось после пережитого ада.
Комната тонула в вязком полумраке. Лишь экран бросал на лицо холодный, мертвенный отсвет, высвечивая бисеринки пота над верхней губой и превращая красную сетку лопнувших сосудов в глазах в карту катастрофы.
Гудение кулера эхом отдавалось в ушах, но внутри неё ревел настоящий шторм.
Поток.
Внимание сотен глаз, прикованных к её фото, проникал сквозь кончики пальцев. Он заполнял вены жидким золотом — горячим, искрящимся. Кожу покалывало, шея покрылась пунцовыми пятнами, ползущими вниз, к ключицам, где влажная от пота пижама прилипла к телу, бесстыдно обрисовывая тяжелеющую грудь.
Но этот поток не задерживался. Он свистел сквозь неё, как сквозняк через выбитое окно, вымывая частички её собственной сути. Гвен чувствовала эту пустоту в затылке — холодную, зияющую рану, которую вырвала Ева, распахнув «Дверь» в Бездну.
Энергия уходила транзитом. Она питала не Гвен, а ту Паутину, что раскинулась в темноте.
Гвен сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы. Это было её. Её боль. Её позор. Её триумф. Делиться этим с какой-то бездонной космической ямой казалось предательством. Но память о том, как она чуть не сгорела заживо пять минут назад, всё еще сковывала жадность страхом.
— Мы теряем её зря, — прошептала Гвен. Голос сорвался на хриплый выдох. Губы пересохли, и она облизнула их, чувствуя соленый привкус.
Обида кольнула иглой, заставив плечи опуститься. Но тело отреагировало иначе — спина инстинктивно выгнулась, центр тяжести сместился вперед. Бедра под столом раздвинулись, ткань шорт врезалась в пах, подчеркивая предательскую влажность.
«ПОТОМУ ЧТО В ПЕРВЫЙ РАЗ ЭТО БЫЛ ГРЯЗНЫЙ ПОТОК. ОН МОГ РАЗОРВАТЬ ТЕБЯ. Я ПРОБИЛА ДВЕРЬ, ЧТОБЫ СБРОСИТЬ ДАВЛЕНИЕ, ЧТОБЫ ОТФИЛЬТРОВАТЬ ШУМ. ТЕПЕРЬ У НАС ЕСТЬ ЧИСТОЕ ТОПЛИВО. ТЕПЕРЬ МЫ МОЖЕМ КОНТРОЛИРОВАТЬ. НО УТЕЧКА ОСТАНЕТСЯ, ПОКА МЫ НЕ ЗАПРЕМ ЭНЕРГИЮ В КЛЕТКАХ».
Гвен уставилась на свои руки. Кожа мерцала слабым, затухающим свечением. Сила утекала, как вода в слив — бесполезно, расточительно.
«Папа всегда твердил, что нельзя тратить попусту», — мелькнула мысль, обыденная и стыдливая, пахнущая семейными ужинами и нравоучениями. Это воспоминание заставило её закусить губу до крови. Что бы он подумал, увидев, как его дочь растрачивает себя на эту… темную силу?
Но тело уже сделало выбор. Пальцы одной руки скользнули вниз, к животу, где мышцы сокращались в сладком спазме, посылая волны жара вверх. Соски под мокрой тканью отвердели, превратившись в камень, и каждое трение о пижаму выбивало искры из позвоночника.
— Тогда давай запрём её, — произнесла Гвен. Голос окреп, хоть и дрожал на краях. Она выпрямилась, чувствуя, как натягиваются связки. Майка трещала по швам. — Станем губкой. Впитаем, пока не ушло.
«КЛЕТКИ ГОТОВЫ. ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ ОНИ ЭЛАСТИЧНЫ. НО КПД БУДЕТ НИЗКИМ — СОХРАНИМ МАКСИМУМ ЧЕТВЕРТЬ. ОСТАЛЬНОЕ УЙДЕТ В ТЕПЛО. В ПЕРЕСТРОЙКУ. ТЕРПИ».
Процесс ударил не сразу. Он начался как вибрация в костях, а потом взорвался.
Жар родился в глубине матки и разошелся по венам расплавленным свинцом. Гвен выгнулась на стуле в неестественную, животную дугу. Бедра раздвинулись шире, шорты врезались глубже, намокшая ткань сползла, обнажая полоску влажной кожи на талии.
Она вцепилась зубами в костяшки пальцев, чтобы заглушить крик. Из горла вырвался лишь сдавленный, вибрирующий стон.
Энергия насильно втискивалась в клетки. Митохондрии вспыхивали, как перегруженные реакторы. Мышцы горели, сокращаясь в конвульсиях, ноги дергались, пальцы ног впивались в ковер.
Это была не мутация — это была оптимизация. Адаптация под высокие нагрузки, как и обещала Ева. Энергия не меняла основу, она уплотняла её, делая тело гибким инструментом.
Кости лица не трещали, но кожа натянулась, словно после круговой подтяжки. Губы налились кровью, став полнее и чувствительнее. Глаза защипало, зрачки расширились до предела, жадно глотая скудный свет монитора. В груди разлилась тяжесть — железистая ткань разбухла, пижама обхватила новые формы плотнее, соски проступили агрессивно, остро.
«Это не должно быть так… приятно», — подумала Гвен. Мысль была невинной, но тело уже предало её. Оно прогибалось навстречу боли и удовольствию, пальцы дрожали, скользя по бедрам, где пот сделал кожу скользкой.
Жар отступал волнами, оставляя после себя звенящую силу в мышцах.
Гвен, шатаясь как пьяная, подошла к зеркалу. Колени подгибались, мокрая одежда липла к телу, подчеркивая каждый изгиб — более полный, более упругий, но всё ещё её.
Из стекла на неё смотрела Гвен, но… улучшенная. Версия 2.0.
Платиновые волосы потемнели у корней, словно выжженные изнутри, а концы налились ядовито-розовым неоном. Глаза вспыхнули цветом магенты. Лицо стало порочным, губы — маняще влажными.
— Теперь… — хрипло прошептала она, трогая свое отражение. Пальцы оставили влажный след на стекле. — Щелк — и я Ева. Смех перешел в судорожный вздох, когда она потянула край пижамы. Грудь налилась, стала чувствительной и тяжелой — единственное место, где изменения были мгновенными и неоспоримыми, реагируя на гормональный шторм.
«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ СПАТЬ. ЕСЛИ ТЫ ОТКЛЮЧИШЬСЯ СЕЙЧАС, МЫ ПОТЕРЯЕМ КОНТРОЛЬ, И ЭНЕРГИЯ СНОВА НАЧНЕТ УТЕКАТЬ. НО ЕСЛИ БУДЕШЬ ДЕРЖАТЬСЯ НА ОДНОЙ СИЛЕ ВОЛИ, МОЗГ СГОРИТ К УТРУ».
— Знаю, — кивнула Гвен. Она отошла от зеркала и опустилась на кровать. Тело гудело. Это была не физическая тяжесть, а электрическое напряжение — словно каждая мышца была взведена, как курок. Она легла на спину, глядя в темный потолок. Внутри черепа было тесно. Обычно Гвен жила в постоянной войне: логика против чувств, воспитание отца против желаний тела. «Нельзя» против «Хочу». Этот конфликт сжигал больше сил, чем любая учеба. — Хватит воевать, — прошептала она в темноту.
«ПУСТЬ ЛОГИКА ОТДОХНЕТ. ПУСТЬ ИНСТИНКТЫ ПОДЕЖУРЯТ».
Гвен закрыла левый глаз. Она представила свой мозг как огромный дом, в котором горит свет. В левом крыле — там, где живут формулы, правила приличия и страх — она начала гасить окна. Одно за другим. Щелк. Мысли о школе исчезли. Щелк. Тревога о будущем растворилась. Щелк. Левая сторона тела расслабилась, погружаясь в мягкую, теплую дрему. Левая рука обмякла на одеяле.
Но в правом крыле свет остался гореть. Правый глаз был открыт. Он смотрел в темноту, и зрачок сузился, жадно ловя каждый фотон света. Эта часть Гвен — та, которую она называла Евой — не знала усталости. Ей не нужны были правила. Ей нужна была только связь. Гвен почувствовала удивительную легкость. Впервые в жизни её рациональный ум не пытался задушить эмоции. Он просто… отошел в сторону. Уснул на заднем сиденье, пока инстинкты вели машину.
Она больше не чувствовала себя скованной. Стыд исчез вместе с логикой. Осталось только чистое, незамутненное восприятие: шорох шин за окном, тепло собственной кожи, пульсация энергии в животе. Гвен лежала неподвижно, раскинув руки. Наполовину спящая отличница. Наполовину пробужденная хищница. И в этой тишине она наконец почувствовала себя настоящую.
http://erolate.org/book/1972/225640
Готово:
