Глава 2: Прошлое и будущее.
Драконий Камень, 3 год до З.Э.
Висенья Таргариен.
Проснувшись сегодня утром, она меньше всего ожидала столкнуться лицом к лицу с другим наездником дракона, а уж тем более с тем, кто назовет себя её родичем. И все же, глядя в лицо человека, назвавшегося Эймоном Таргариеном, она с трудом могла отрицать очевидное. Даже несмотря на его темные волосы и серые глаза, которые выдавали в нем кого угодно, только не валирийца.
И пока Эйгон и Рейнис взирали на незнакомца с подозрением и сомнением — чувствами, которые она отчасти разделяла, — в ее взгляде читалось нечто иное: интерес. То, что он явился именно в этот день, что привел с собой дракона, который был почти так же велик, а то и больше Балериона, и что он явно был воином, прошедшим не меньше битв, чем Эйгон, — всё это было очевидно. Неясным оставалось лишь одно: безумен ли он так же, как и его история, на что, казалось, указывали те крохи сведений, что они успели получить.
Когда его попросили сдать оружие, она ждала отказа. Будь Эйгон на его месте — хотя она и не представляла, как такое возможно, — он бы ни за что не подчинился. Однако Эймон отдал меч и кинжалы без единого возражения. Тот факт, что он передал их ей, а не брату, вызвал на её губах легкую усмешку, как и осмотр самих клинков. Все три были из валирийской стали, причем бастардный меч был сработан не хуже «Черного Пламени» Эйгона или её собственной «Тёмной Сестры». На клинке были вырезаны три дола, и, взяв его в руку, она почувствовала, что он ненамного тяжелее «Тёмной Сестры» и определенно легче «Черного Пламени». Если не считать навершия, которое было выполнено довольно грубо и почему-то изображало оскаленную голову белого волка с глазами из красных гранатов, меч вполне мог составить компанию их собственным клинкам. Она как раз любовалась оружием, когда услышала, как Эйгон приглашает Эймона пройти в замок.
─ Ты вернешься с нами в крепость, и там мы поговорим подробнее. Твой дракон будет спокоен? ─ спросил Эйгон. Висенья увидела, как Эймон посмотрел на зеленого дракона; на его лице промелькнула теплая полуулыбка, смягчившая суровые черты.
─ Да, Рейгаль будет спокоен, ─ ответил Эймон. Его северный говор лишь добавил новых вопросов в её голове.
─ И ты примешь право гостя? ─ спросила Рейнис, стараясь придать голосу внушительности, что ей не совсем удалось.
─ Да.
Висенья наблюдала, как Рейнис устроилась на драконе Эйгона, а Эймон занял её место. Брату и сестре было гораздо привычнее — и, чего уж греха таить, приятнее — лететь вдвоем, чем порознь. В полете до нее долетал их смех. И хотя она никогда не завидовала их близости и радости, которую они находили друг в друге, в такие моменты ей самой не хватало чего-то подобного. Отворачиваясь, чтобы не видеть неизбежных поцелуев, она вновь перевела взгляд на Эймона и, к своему удивлению, обнаружила, что он смотрит прямо на нее. Это на миг обескуражило её, а затем она почувствовала легкий укол гордости от того, что он смотрел именно на неё, а не на брата с сестрой, как делало большинство. Впрочем, вскоре она сосредоточилась на том, что на самом деле отражалось в этом взгляде.
Редко ей доводилось видеть такую печаль, какая застыла в темно-серых глазах Эймона. Даже слабая полуулыбка, появившаяся на его лице, когда они пролетали над скалами и он смотрел вниз на бухты, не могла её скрыть. Но было в этих глазах и нечто еще, чему она не могла подобрать названия. Решимость, стойкость, надежда — она не знала точно, и потому дала себе клятву разгадать эту тайну как можно скорее.
Когда они достигли самой цитадели, она заметила, как он смахнул со щеки случайную слезу. Он изо всех сил старался скрыть это от неё и её близких. Эйгон и Рейнис были слишком увлечены друг другом, чтобы что-то заметить, так что свидетельницей стала лишь Висенья. Эймон понял это, когда спешился. Он снова одарил её той же мимолетной полуулыбкой и кивнул, а затем Эйгон велел ему входить в замок. Она слышала, как брат объявил, что они направляются в тронный зал и Палату Расписного Стола. Эйгон жестом остановил стражников, которые хотели преградить Эймону путь или пойти впереди, и они с Рейнис последовали за братом, в то время как Эймон сам повел их через замок.
─ Думаешь, он знает дорогу? ─ прошептала Рейнис. Эйгон лишь пожал плечами, но если бы сестра спросила Висенью, та ответила бы утвердительно.
Они шли следом, каждый со своими ожиданиями. На лице Висеньи заиграла редкая искренняя улыбка, когда гость безошибочно привел их в тронный зал, а оттуда — к Расписному Столу. Его шаги были твердыми, он ни разу не замешкался и не выказал ни тени сомнения, словно внутреннее убранство их родового замка было ему прекрасно знакомо. Так его слова, какими бы странными они ни казались, начали подтверждаться делами. Но она и представить не могла, насколько более странными станут эти слова совсем скоро.
Оказавшись в Палате Расписного Стола, Эйгон распорядился подать угощения. Висенья почти ожидала, что гость займет место на возвышении, но брат сел так, чтобы они с Рейнис могли устроиться по бокам от него, а Эймон сел напротив всех троих. Когда принесли еду, ей показалось, что Эймон посмотрел на неё почти с жадностью, и когда ему разрешили угощаться, он принялся за трапезу с видимым удовольствием. Висенья едва не усмехнулась тому, с каким голодом он ел; Эйгон велел подать еще задолго до того, как гость насытился.
─ Простите меня, но прошло много времени с тех пор, как я ел что-то, чего мы с Рейгалем не добыли или не приготовили сами на костре. И еще дольше — с тех пор, как я пробовал еду такого качества, ─ сказал Эймон, покончив со второй порцией.
─ Почему? ─ спросила Рейнис. Висенья повернулась к сестре, считая вопрос глупым, но, как оказалось, он стал началом истории, подобной которой ей еще не доводилось слышать.
─ В моё время я провел почти три года в одиночестве, и мне не с кем было поговорить, кроме Рейгаля. Да и до того еды было мало, мало что росло или выживало. Последний раз я ел домашнюю еду почти семь лет назад... хотя теперь получается, что почти триста, как бы трудно в это ни было поверить, ─ произнес Эймон, усмехнувшись про себя.
─ Триста? Я не...─
─ Какой сейчас год? Ваш отец, он еще жив? Эрион жив? ─ перебил Эймон вопрос Эйгона.
─ Наш отец скончался шесть лун назад, ─ печально ответила она и была удивлена сочувственным взглядом, который он ей бросил.
─ Мне жаль. Слишком многие из нашего рода уходят раньше срока. Ваш отец, по крайней мере, прожил достойную жизнь, и вы успели провести с ним много времени. ─ В этих словах Висенья уловила горечь его собственной судьбы. Она уже хотела расспросить его подробнее, когда он снова заговорил: ─ Значит, сейчас третий год до В.Э.
─ До В.Э.? ─ полюбопытствовала она, никогда не слышав такого летоисчисления.
─ До Завоевания, ─ пояснил Эймон. Рейнис громко ахнула, а Эйгон вскочил на ноги.
─ Что ты знаешь о Завоевании? ─ потребовал ответа Эйгон.
─ И много, и мало. Много и мало, ─ уклончиво ответил Эймон. Прежде чем кто-то успел потребовать объяснений, снаружи раздался громовой голос Ориса, и к ним присоединился человек, который уставился на Эймона с еще большим подозрением, чем теперь смотрел Эйгон.
Драконий Камень, 3 год до В.Э.
Эйгон Таргариен.
Он стоял у открытого окна, глядя вниз на прибрежные камни. Вдалеке кружили четыре дракона, и если бы он повернул голову, то увидел бы, что они летят вместе. Но Эйгон не шевелился и даже не замечал скал перед собой. Он так глубоко ушел в свои мысли, что почти ничего не слышал. Если бы Рейнис не взяла его за руку, неизвестно, сколько бы он еще простоял вот так, не двигаясь и не говоря ни слова.
─ Эгг, ты в порядке? ─ тревожно спросила его сестра-жена.
─ Настолько, насколько это возможно, любовь моя, ─ ответил он, поднося их сцепленные руки к лицу и целуя её нежную ладонь.
─ Ты ведь не веришь во всё это дерьмо? ─ подал голос Орис за их спинами. Эйгон обернулся к своему самому близкому и верному другу; в темных глазах Ориса полыхал тот самый огонь, который Эйгон привык видеть и которого порой даже побаивался.
─ Я знаю только то, что сегодня утром в известном мире было три всадника, а теперь их четыре. Я знаю, что когда он вошел в этот замок, он шел как человек, который бывал здесь не раз, хотя ни я, ни Рейнис, ни Висенья никогда не видели его до этого дня. Его история невероятна, спору нет, но посмотри мне в глаза и скажи: он лгал? ─ Орис промолчал. Рейнис тоже.
─ И что нам с ним делать? ─ спросил Орис, и на этот раз у Эйгона не нашлось ответа.
Висенья, казалось, была почти очарована человеком, назвавшимся их родичем — во всяком случае, заинтригована — и Эйгон поручил ей обустроить гостя. Он надеялся, что когда они оба покинут комнату, он сможет наконец собраться с мыслями, взвесить все варианты и решить: правда ли те ужасы, что пророчит их дому Эймон, или же это бред сумасшедшего. Хотя в глубине души он понимал: несмотря на то, что в Эймоне что-то сломлено, он вовсе не безумен.
Тактик внутри него пытался сосредоточиться на том, что это значит для их планов. Четвертый дракон и всадник позволили бы им достичь гораздо большего. Одного взгляда на Эймона было достаточно, чтобы признать в нем воина, а учитывая размеры его зеленого зверя — воина грозного. Но было трудно заглядывать в ближайшее будущее, не проваливаясь в то, что лежит за ним. В будущее, полное предательств и войн, которое в конце концов приведет к тому, что один из их рода останется не просто последним Таргариеном, но последним живым человеком на земле.
─ Эгг? ─ позвала Рейнис, видя его долгое молчание.
─ Прости меня, любовь моя, ─ он нежно поцеловал её в щеку.
─ Как продвигаются приготовления? ─ спросил он, подходя вместе с Рейнис к Расписному Столу. Эйгон чувствовал, что ему лучше занять разум чем-то иным.
─ Мы готовы настолько, насколько это вообще возможно. Ты уверен, что хочешь высадиться именно там? ─ Орис указал на устье Черноводной.
─ Нам нужен плацдарм на материке, Орис, первый клочок земли, который мы объявим своим, ─ сказал он, и Орис кивнул.
─ А что с предложениями? ─ спросила Рейнис. Эйгон усмехнулся, что явно её раздразнило.
─ Ты и вправду думаешь, что я возьму еще одну жену? ─ спросил он, встретив её сердитый взгляд, который сменился качанием головы, когда она поняла, что он просто поддразнивает её.
─ Нет. Но мы должны ответить на предложение Аргиллака, не так ли?
─ Должны, и всё же теперь мне нужно всё хорошенько обдумать. Предложение, которое я собирался сделать, может быть заменено другим, более выгодным, ─ произнес Эйгон. Орис и Рейнис с интересом уставились на него.
Он уже почти составил ответ — предложение руки Ориса для дочери Аргиллака. Хотя Эймон мало говорил о Штормовых землях и их месте в будущем, Эйгон чувствовал, что гость помалкивал из-за присутствия Ориса. Значит, нужно было выведать больше, чтобы понять, насколько умен его замысел. Идея отдать всадника дракона любому другому дому внушала ему опасения, но если бы он смог занять Штормовые земли без боя, это значительно облегчило бы выполнение остальных планов.
─ А Дорн? ─ спросил Орис. Эйгон качнул головой.
─ Так же, как и Долина. Предложения о союзе без подчинения бессмысленны, когда моя цель — их верность или их земли.
─ Хватит ли у нас людей? ─ Рейнис посмотрела на Ориса, а не на него. Эйгон знал ответ еще до того, как он был озвучен. Если Завоевание, которое он так тщательно планировал, будет зависеть только от численности солдат, они уже проиграли.
─ Эту войну выиграют не люди, моя леди, ─ сказал Орис, и Эйгон улыбнулся.
─ Останешься к ужину? ─ Орис кивнул. ─ Завтра нам стоит испытать нашего гостя на деле, ─ добавил он и заметил азарт в глазах друга, когда тот поднимался на ноги.
Вскоре он остался наедине с Рейнис. Его любимая подошла ближе, и Эйгон крепко обнял её. Она проявила завидную стойкость, слушая рассказы Эймона о будущем; тогда он мог предложить ей лишь скудное утешение, но сейчас ей требовалось гораздо больше.
─ Эймон... то, что он говорил...─
─ Если его слова — правда, то его появление дает нам шанс всё изменить, не так ли? ─ спросил он, и она посмотрела на него с надеждой в глазах. ─ Наше будущее — в наших руках, любовь моя, наша судьба принадлежит нам. Дракон — не раб, ─ сказал он и нежно поцеловал её; поцелуй быстро становился всё более пылким.
Но им не суждено было зайти дальше. Деликатное покашливание заставило их обернуться. В комнату вошла Висенья и заняла свое место. Сестра выглядела куда менее встревоженной, чем Рейнис, но в ней всегда чувствовалась иная, суровая сила. Именно эта разница и делала его чувства к Рейнис такими глубокими и искренними — любовь между ними была куда яростнее, чем с другой его женой.
─ Он устроился? ─ спросил он, когда они с Рейнис сели поближе к Висенье.
─ Не думаю, что этот человек когда-нибудь обретет покой, ─ ответила Висенья, и Эйгон заметил тень улыбки на её губах.
─ Ты веришь ему? ─ спросила Рейнис. Эйгон внимательно следил за лицом Висеньи.
─ Я верю, что в этом мире есть вещи, которые мы не можем объяснить, и истины, которые нам не дано понять. За всё наше время здесь или за время Эйгона в Эссосе мы ни разу не слышали о другом наезднике, не говоря уже о драконе размером с Рейгаля. Эймон верит в то, что говорит. Он не лжет, и всё же...─
─ То, что он говорит, невероятно, ─ закончил Эйгон. Висенья кивнула.
─ Ты веришь, что он наш родич? ─ спросила Рейнис. Висенья твердо кивнула.
─ Что ж, тогда нам нечего его бояться, и мы сможем многого достичь вместе, ─ подытожил он. Если бы он не смотрел в этот момент на Рейнис, он бы увидел, как сузились глаза Висеньи при этих словах.
Вечером они ужинали вместе. Он сидел с Рейнис, Висенья — напротив Эймона, рядом с Орисом. Беседа текла легко, и Эймон в его глазах преобразился. Вымытый и побритый, он выглядел гораздо моложе, если не считать темно-серых глаз — взгляда человека, прожившего бесконечно долгую жизнь. Порой Эйгон замечал, как гость смотрит на Ориса и как Орис отвечает ему тем же; Эйгон даже на мгновение подумал, не стоит ли отменить утренний спарринг между ними.
С ним и Рейнис Эймон был дружелюбен, но по-настоящему он оживлялся лишь в разговорах с Висеньей. По крайней мере, так было до тех пор, пока речь не зашла о женах и детях. В этот миг лицо Эймона исказилось такой мукой, какую Эйгону редко доводилось видеть. Даже Висенья после смерти отца не выглядела столь убитой горем. Когда гость попросил разрешения удалиться, никому и в голову не пришло ему отказывать. Висенья поднялась и последовала за ним, что стало для Эйгона неожиданностью. Впервые на своей памяти он почувствовал укол ревности по отношению ко второй жене.
─ Пожалуй, и нам пора отдыхать, ─ сказала Рейнис, заметив выражение его лица. Как только он взглянул в её глаза, мимолетная ревность испарилась, и все его мысли заняла предстоящая ночь.
Драконий Камень, 3 год до В.Э.
Эймон Таргариен.
Прошлым вечером он вымылся и побрился по-настоящему, впервые за бог весть сколько лет. Не то чтобы он был замарашкой или его борода была неопрятной. Везде, где попадались ручьи, он умывался ледяной водой и подравнивал бороду как мог. Он никогда не позволял ей разрастаться такой дикой и густой чащобой, как у Тормунда. Его лучшему другу такая борода шла куда больше. Сейчас, как и вчера, он смотрел в зеркало, стараясь не думать о своей судьбе. Это всегда давалось ему с трудом: воспоминания о тех, кого он потерял, всегда подкрадывались в самые неожиданные моменты.
Будь то сны или тихая трапеза — во все моменты, кроме тех, когда он летел на спине Рейгаля, — тени прошлого возвращались. Тормунд, Манс, вольный народ, братья Ночного Дозора, Барристан Отважный и Джейми Ланнистер, сир Бонифер Хасти и воины его Сотни. Давос Сиворт, который многому его научил, был честен и предан... А когда мысли сворачивали на эту тропу, следующей неизбежно всплывала семья. Дени, Визерис, которого он так и не узнал, и Эймон, с которым он провел слишком мало времени. Его дядя Нед, которого он так долго считал отцом, и его братья и сестры — ибо они были ими, и он никогда не назовет их кузенами, ведь они были братьями и сестрами его сердца.
Стук в дверь вырвал его из плена воспоминаний у зеркала. Эймон открыл и увидел Висенью — она пришла за ним точно так же, как и вчера, и он в очередной раз поблагодарил богов за это вмешательство.
─ Хорошо ли ты спал? ─ спросила она. Он кивнул. Сны приходили, и он, вероятно, кричал во сне, но, кажется, его никто не услышал. ─ Мы скоро будем завтракать, я подумала, ты не захочешь пропустить трапезу.
─ Да, вы правы, леди, ─ ответил он. Она смотрела на него; в её фиолетовых глазах читались вопросы, которые не решались сойти с губ. Он был благодарен ей за это молчание, пока они шли к обеденному залу.
В отличие от вчерашнего вечера, завтрак не был уединенным, и Эймону стало не по себе среди такого количества людей. Впрочем, на его аппетите это не сказалось, да и выдавали его только глаза. Скрывать свои чувства было одним из первых уроков, которые он усвоил — его жена позаботилась о том, чтобы он понял ценность этого навыка, а его собственный характер сделал его способным учеником в так называемой игре престолов. Он ел жадно, как и накануне, и так же охотно принял добавку.
─ Ну что, Эймон, готов ли ты к спаррингу? ─ с вызовом спросил Эйгон. Эймон заметил усмешку на лице Ориса Баратеона.
К его удивлению, у Ориса были темные, а не синие глаза, что избавляло от необходимости видеть Роберта Баратеона каждый раз, когда он смотрел на него. Он даже не был уверен, носит ли Орис имя Баратеон уже сейчас или примет его во время Завоевания. В чем он был уверен, так это в том, что этот человек не доверяет ему, а может, и вовсе не выносит, и это Эймона даже радовало. Мысль о дружбе с основателем дома человека, который убил его отца и стал виновником гибели его брата и сестры, была ему пока невыносима.
─ Почему бы и нет, ─ ответил он как можно более безучастно, хотя в душе уже предвкушал, как сотрет ухмылку с лица Ориса.
Когда они шли к месту для тренировок, он заметил, что Висенья то и дело поглядывает в его сторону, и задался вопросом: доведется ли ему сегодня скрестить клинки и с ней? Мысль о поединке «Длинного Когтя» против «Тёмной Сестры» будоражила его не меньше, чем перспектива сразиться с самой этой женщиной. Он невольно улыбнулся, представив, что сказала бы Арья о такой встрече. Его младшая сестренка обожала Висенью и Нимерию больше всех на свете.
─ Эймон? ─ Висенья заметила его улыбку.
─ Простите, леди. Я просто подумал о той, для кого вы были кумиром, ─ ответил он. Но вопрос задала Рейнис, а не Висенья.
─ В твоё время о моей сестре рассказывают легенды, Эймон?
─ О ней, о вас, леди, и о самом Эйгоне. Всё, чего добился наш род, началось с вас троих. Даже те, кто называл нас врагами, не могли заставить себя умалить ваши свершения, ─ сказал он. Рейнис с гордостью посмотрела на Эйгона.
─ И обо мне в частности? ─ спросила Висенья, пытаясь скрыть любопытство за привычной усмешкой.
─ Моя младшая сестра мечтала стать воительницей, миледи. Вы и принцесса Нимерия были теми, на кого она равнялась и кем жаждала стать, ─ произнес он, надеясь, что новых вопросов не последует. К счастью, их не последовало.
Спарринги начались, как только они вышли во двор. Он был поражен тем, что это было то же самое место, где он сам провел столько времени, оттачивая мастерство. Здесь он сражался с Джейми Ланнистером и Барристаном Отважным, и теперь, подходя к стойке с оружием, он почти видел их призраков. Сегодня в ходу были тупые мечи. Выбирая клинок, он удивился, что Орис взял двуручный меч, а не молот. Впрочем, это было к лучшему: владей Орис тем же оружием, что и его потомок, Эймон не уверен, что смог бы сдержаться.
─ Бьемся до сдачи, ─ раздраженно бросил Орис. Эймон кивнул.
Прошло много лет с тех пор, как он держал в руках что-то, кроме «Длинного Когтя». Тот меч стал продолжением его руки, и потому первые два выпада застали его врасплох. Орис развивал преимущество, а Эймону оставалось лишь глухо обороняться. Краем глаза он уловил взгляд, который Эйгон бросил на Висенью — взгляд, в котором читалось обвинение во лжи. То ли это его задело, то ли он просто привык к весу учебного меча, но Эймон прибавил в силе, и инициатива начала переходить к нему.
Вскоре уже Орис был вынужден отступать. В какой-то момент схватка перестала быть просто тренировкой. Его удары стали жестче, выпады — точнее; Эймон провалился в почти инстинктивную память о совсем другом бое. Он едва слышал крики, и если бы не рука, коснувшаяся его плеча, кто знает, что бы он сделал с человеком, который теперь лежал перед ним на земле.
─ Простите меня, простите, ─ выдохнул он, отбросив меч и поспешно уходя с тренировочного поля.
Позади раздавались голоса, впереди стражники расступались перед ним. Эймон бежал, а призраки этого места наконец начали окликать его в полный голос. Дени, Робб, Маргери и его дети... а затем, спустя мгновение, явился настоящий Призрак. Белый волк казался таким реальным, что если бы Висенья не схватила его, Эймон сорвался бы с обрыва — так отчаянно он хотел снова почувствовать его шерсть под пальцами. Упав на колени, он вскрикнул, проклиная богов за всё, что они у него отняли, и за все потери, которые ему пришлось пережить.
Шепот Висеньи и рев Рейгаля, летящего к нему, вскоре вырвали его из бездны отчаяния. Он поднялся на ноги, приветствуя опустившегося рядом зеленого дракона. Его взгляд, обращенный к хозяйке Драконьего Камня, был полон благодарности. Когда она предложила полетать и спросила, может ли она составить ему компанию, он охотно кивнул. Вскоре они уже были в небе. Разум снова прояснился, и после долгого полета они приземлились и направились обратно в замок.
Он знал, что ему предстоит встретиться еще со многими призраками и что нужно обрести какое-то равновесие. Будущее, которого он желал, о котором молил и на которое надеялся, исчезло, и он был заброшен в это прошлое. Он до сих пор не понимал до конца — почему, но пока он здесь, он сделает всё возможное, чтобы их будущее стало лучше того, что знал он. Ему нужно было всё тщательно обдумать: решить, что можно рассказать, а что — изменить. Подавить в себе инстинкты, требующие принести Пламя и Кровь столь многим людям и домам, и менять лишь то, что должно, а не всё, что в его силах.
Но прежде всего ему нужно было понять, что произойдет, если он вмешается в ход вещей. Сможет ли он спасти их, действуя здесь и сейчас? Увидит ли он их снова? Или же это и есть его жизнь, и именно здесь он встретит свой конец?
Драконий Камень, 3 год до В.Э.
Висенья Таргариен.
Хотя Эймон охотно поведал о своем времени и о конце их династии, он был не столь откровенен в других вопросах будущего — или истории, как это было для него. Он ограничился лишь словами о том, что порой дом Таргариенов был сам себе злейшим врагом и что на протяжении веков их правления они сталкивались с огромным сопротивлением, как явным, так и тайным. Того факта, что они будут править Вестеросом, Эйгону пока было достаточно, и брат сосредоточился на этом. Но Висенья не могла. Она хотела знать больше, гораздо больше, и списывала свой интерес к Эймону Таргариену именно на это. Хотя в глубине души начала подозревать, что за этим интересом стоит нечто иное.
После совместного полета, когда она увидела его настолько расслабленным, насколько это было для него возможно, они расстались. Она отправилась к Эйгону и Рейнис и застала их, как всегда, в объятиях друг друга. Она давно смирилась с этим и не чувствовала никакой ревности, кроме разве что легкой грусти от отсутствия подобного в собственной жизни. Хотя они с Эйгоном и делили ложе, это случалось редко и было, прямо скажем, безрадостным делом. Физически она находила больше удовольствия в собственных ласках, чем с мужем, и не винила сестру за то, что та получает то, чего она сама лишена.
─ Где наш гость? ─ спросил Эйгон, наконец заметив её.
─ Я позволила ему прогуляться по окрестностям, отправила с ним стражу. Хотя не сомневаюсь: пожелай он избавиться от них, они не стали бы для него помехой, ─ сказала она, скрывая усмешку.
─ Я испугалась за Ориса, ─ негромко произнесла Рейнис, пока Эйгон пытался её успокоить.
─ Если бы ты не вмешалась, я бы тоже испугался. Эймон — настоящий воин, причем тот, кто прошел через адские битвы, ─ заметил Эйгон.
─ Ты видел подобное раньше? Чтобы человек так терял себя в бою? ─ спросила она, садясь и наливая себе воды.
─ Только у тех, кто по-настоящему искалечен войной. Грань между реальным врагом и тем, с кем ты сражался когда-то давно, стирается.
─ Ты хочешь сказать, он может напасть на нас? ─ встревоженно спросила Рейнис, но Эйгон покачал головой.
─ Сомневаюсь, что если бы он дрался со мной, это привело бы к тому же результату.
─ Думаешь, ты бы его одолел? ─ поддела она его.
─ Нет, я видел достаточно, когда он отделывал Ориса, чтобы не желать проверять это на деле. Я имел в виду, что по какой-то причине он видит в Орисе не то же самое, что в нас, ─ ответил Эйгон, слегка задетый её тоном.
─ Потому что интересы семьи для него превыше всего, Эйгон. Эймон, как мне кажется, предан этой истине даже больше, чем я, ─ сказала она.
─ Он рассказывал что-нибудь еще о нашем доме? ─ спросила Рейнис, и Висенья покачала головой. ─ Как думаешь, расскажет? ─ На этот раз Висенья кивнула, уверенная, что со временем Эймон раскроет все свои секреты.
Оказалось, что часть этих секретов суждено было узнать в тот же вечер. После ужина, когда Орис ушел по своим делам, Эймон сел с ними и без лишних расспросов начал рассказывать о своем времени и о том, как он стал Последним Таргариеном.
─ Большую часть жизни я верил, что я бастард, а мой отец — насильник, ─ сказал Эймон, шокировав всех троих. Когда Рейнис порывалась защитить своего будущего родича, Висенья улыбнулась, но жестом попросила Эймона продолжать. ─ Мой дед был либо злом во плоти, либо безумцем — смотря кого спрашивать. Со временем я пришел к выводу, что он был и тем, и другим, хотя и не по своей воле, но это история для другого раза. Достаточно сказать, что именно он стал искрой для того, что последовало дальше. И хотя другие тоже сыграли свои роли, именно он был главной причиной Восстания, после которого от нашего дома осталось лишь четверо. Двое были изгнаны, один служил на Стене, а меня дядя растил в Винтерфелле как бастарда. ─ Последние слова прозвучали горько, но в то же время с какой-то странной теплотой.
Висенья видела, что Эйгон слушает еще внимательнее: упоминание Винтерфелла явно подстегнуло его интерес. Пока они с Рейнис переваривали тот факт, что в мире осталось всего четверо Таргариенов и их власть была узурпирована, Эйгон, она знала, думал о Старках. И она сама невольно задумалась о них. Она уже собиралась спросить Эймона, Старки ли правили Винтерфеллом или кто-то другой, когда он заговорил снова.
─ Мой дед любил жечь людей. С ужасом должен признать, что это его возбуждало. Именно из-за этого, из-за того, как он обращался с моей бабушкой, и потому, что мой отец понимал: если он не начнет действовать, это сделает кто-то другой, был устроен турнир. И на этом турнире моя мать встретила отца, ─ Эймон глубоко вздохнул. ─ Лианна Старк, Волчица из Винтерфелла. Обрученная с человеком, которого ненавидела и за которого не собиралась выходить. И мой отец, Рейгар Таргариен, наследный принц Вестероса, женатый человек с ребенком и вторым на подходе.
На этот раз ахнула не только Висенья. Рейнис посмотрела на Эйгона, а тот — на неё, пока Эймон продолжал.
─ Любовь — смерть долга, проклятие чести. Что такое честь по сравнению с любовью женщины? Что такое долг перед лицом новорожденного сына в твоих руках... или воспоминания об улыбке брата? Ветер и слова. Ветер и слова. Мы всего лишь люди, и боги создали нас для любви. В этом наша великая слава и наша великая трагедия, ─ произнес Эймон. Его взгляд встретился с её взглядом; сочувствие в его глазах почему-то разозлило её. ─ Мой двоюродный дед Эймон, которого я знал слишком недолго, сказал мне это однажды, и это было чистой правдой в случае моих родителей. Они встретились, полюбили друг друга, и королевство захлебнулось в крови из-за их чувств.
Эймон встал, подошел к открытому окну и несколько мгновений смотрел вдаль, давая ей, Рейнис и Эйгону возможность осознать услышанное. Глядя на него, Висенья видела, как тяжело ему даются эти слова. Она удивилась тому, как быстро он вернулся на свое место и возобновил рассказ.
─ То, что произошло дальше — мои догадки, крупицы правды, полуправда и то, что я смог разузнать за годы. Мой отец выиграл турнир и короновал мою мать, а не свою жену, что вызвало небывалый скандал. Спустя год они сбежали, или, как меня заставляли верить долгое время, он её похитил. Мой дядя Брандон Старк прискакал в Королевскую Гавань и вызвал отца на бой, требуя, чтобы тот вышел и умер. Но отца там не было, а угроза жизни наследного принца была смертным приговором. Полетели вороны, зазвучали гневные речи. Мой второй дед Рикард Старк приехал и вызвался быть защитником своего сына, но столкнулся с безумцем, помешанным на огне.
─ Почему это вызвало скандал? Помимо разорванной помолвки, которую можно уладить, то, что твой отец взял вторую жену, не должно было стать проблемой, разве нет? ─ спросил Эйгон.
─ Времена изменились, милорд. То, что наш дом когда-то мог делать безнаказанно, стало гораздо труднее совершать, когда за спиной не осталось драконов, ─ ответил Эймон.
─ Драконов не было, но...─ начала Висенья, и Эймон посмотрел на неё, улыбнувшись более открыто.
─ Моя тетя вернула их, леди. Первые драконы, которых видели за столетие, были возвращены пятнадцатилетней девочкой, которую большинство списало со счетов, глупцы, ─ с гордостью сказал Эймон. ─ Но это тоже история для другого дня. На чем я остановился... Ах да, мой дед был и безумен, и зол, а потому вместо того, чтобы выставить против моего второго деда бойца, он выставил огонь и сжег его заживо. Моего дядю подвесили за шею, а меч положили так, чтобы он едва мог до него дотянуться. Ему сказали: дотянешься — спасешь отца. Он умер, пытаясь это сделать, чего дед и добивался. Не удовлетворившись их смертью, он приказал привести второго моего дядю вместе с человеком, которого тот называл названым братом.
Каждое новое откровение казалось хуже предыдущего, и как только ей показалось, что предел достигнут, выяснилось, как сильно она ошибалась. То, что она услышала дальше, превзошло все ожидания.
─ Роберт из дома Баратеонов, самый близкий и верный друг моего дяди Неда. Человек, который возглавит восстание против нашего дома, убьет моего отца и будет виновен в смерти его жены и детей, моих брата и сестры.
─ Баратеон? ─ в замешательстве переспросил Эйгон.
─ Потомок Ориса Баратеона, основателя его дома, бастарда короля Эйгона Завоевателя и его сестер-жен, королев Рейнис и Висеньи Таргариен, ─ произнес Эймон, и в комнате воцарился хаос.
Ей пришлось встать между Эйгоном и Эймоном, хотя в драку рвался только один из них. Рейнис удерживала брата, пока Висенья служила преградой. Когда Рейнис немного успокоила Эйгона, Висенья хотела сделать то же самое для Эймона, но поняла, что в этом нет нужды. Он был спокоен, собран и всё же смотрел тем самым взглядом, который она видела слишком часто. Взглядом безмерной печали, которая, казалось, была его вечной спутницей, но на сей раз — не по самому себе.
─ Прежде чем я закончу рассказ, вы услышите вещи куда более страшные, леди. Я еще даже не подошел к тому, что причиняет боль мне, не говоря уже о том, что принесет горе вам всем, ─ сказал Эймон, глядя ей в глаза.
─ И всё же ты расскажешь об этом, ─ твердо произнесла она, и он кивнул.
Драконий Камень, 3 год до В.Э.
Рейнис.
Слова, которые он произнес, казались ей за гранью возможного, и если бы не ярость Эйгона, она бы только и делала, что пыталась привести в порядок собственные мысли. Её муж был в ярости, он едва сдерживался, и она не могла его винить. Слышать, что человек, которого он считал братом, в будущем станет виновником гибели их рода — такое нельзя было воспринимать спокойно. Для Эйгона это было личным оскорблением, и когда он начал осыпать Эймона обвинениями в дурных намерениях, она его поддержала. К их общему удивлению, они обнаружили, что Висенья в этом споре встала по другую сторону.
─ Ты приходишь сюда и называешь моего названого брата предателем. Пытаешься вбить клин между нами? Ради чего? С какой целью? Ведь ты наверняка понимаешь, что у тебя ничего не выйдет! ─ в гневе выкрикнул Эйгон.
─ Он этого не делает, Эйгон. Он рассказывает историю, а мы сами должны решить, что делать с услышанным. Он не просит тебя ополчиться против Ориса, верно, Эймон?
─ И ты берешь его сторону, Висенья? Неужели семья для тебя ничего не значит? ─ огрызнулся Эйгон, и Рейнис услышала звонкую и хлесткую пощечину.
─ Никогда не смей обвинять меня в подобном, иначе в следующий раз отведаешь моей стали! Никто не печется о семье больше меня, Эйгон Таргариен. Никто. И не забудь об этом, когда в следующий раз ляжешь с нашей сестрой, ─ выплюнула Висенья.
Рейнис понимала, что сейчас это не разрешить. Кровь вскипела и у Эйгона, и у Висеньи, и если не вмешаться, это перерастет в глубокий раскол. Она посмотрела через плечо сестры на Эймона: он вовсе не наслаждался устроенным беспорядком. Напротив, он выглядел совершенно раздавленным. Либо он был актером, равных которому нет, либо слова давались ему с огромным трудом, и она верила во второе. Кивнув Висенье, она взяла Эйгона за руку и вывела из комнаты.
Она повела его не в покои, а в сад. Рейнис знала мысли любимого лучше всех. И хотя он создал этот сад якобы для неё, именно он находил здесь наибольшее умиротворение. Она почувствовала, как он немного расслабился, поняв, куда она его ведет. Дойдя до места, она дала ему походить из угла в угол, выпустить пар, а затем подошла сама. Её объятия и поцелуи вскоре возымели действие, и когда она почувствовала, что он достаточно спокоен, она заговорила.
─ Я не верю, что Эймон делает то, о чем ты думаешь, любовь моя. Я видела его глаза. В нем нет притворства или желания нас рассорить.
─ Он назвал Ориса предателем, ─ упрямо повторил Эйгон.
─ Нет, любимый, не его. Он назвал предателем его далекого потомка, и, судя по всему рассказу, даже у того предательства были свои причины.
─ Рэй... ─ выдохнул он в ужасе.
─ Нам нужно дослушать его, Эйгон. Узнать всё, что можно, и уже тогда принимать решения.
─ Ты хочешь, чтобы я отрекся от Ориса? ─ в голосе Эйгона прозвучала явная боль.
─ Никогда. Я хочу, чтобы ты знал об этом столько же, сколько знаешь о наших собственных планах. Чтобы ты был так же готов на этом поле битвы, как и на любом другом. Помяни мои слова: Эймон явился сюда, чтобы вести войну.
Её слов и поцелуев оказалось достаточно, и вскоре они вернулись в замок. Когда они вошли в комнату, Висенья сидела рядом с Эймоном и, держа его за руку, что-то тихо ему говорила. Рейнис почувствовала, как Эйгон напрягся. Им нужно будет поговорить втроем, наедине, и чем скорее, тем лучше. Но сейчас следовало дослушать историю Эймона — узнать, как она привела к ходячим мертвецам и гибели каждого мужчины, женщины и ребенка не только в Вестеросе, но и в Эссосе.
─ Ты назвал моего брата предателем, назвал предателями его будущий дом... прости, если мне трудно это принять, ─ сказал Эйгон, делая первый шаг к примирению.
─ Орис не предатель, милорд. Ни один человек не мог бы быть вам столь же верен, как он. Простите меня за то, что в моем рассказе это прозвучало иначе, ─ ответил Эймон.
─ Называй меня Эйгоном. Думаю, пора покончить с этими церемониями. Я — Эйгон, она — Рейнис, а она — Висенья, ─ произнес Эйгон. С её и Висеньи молчаливого согласия Эймон принял это.
─ Твоя история, Эймон. Молю, продолжай, ─ сказала она, садясь рядом с Эйгоном.
─ Как прикажете... Рейнис, ─ Эймон осекся, когда она вскинула бровь, и на его лице промелькнула слабая улыбка, заметно его преобразившая. ─ После того как мой дед приказал моему дяде и Роберту явиться на казнь и потребовал от их опекуна выдать их, началось восстание. Наш дом совершил тогда несколько глупых ошибок. Мы превосходили врагов числом, но они были быстрее и подвижнее. И пока они сражались за единую цель, наши ряды были расколоты.
─ Снова предатели? ─ спросила она прежде, чем Эйгон успел вставить слово.
─ Скорее дело в том, что одни хотели сражаться за отца, другие — за деда, а были и те, кто понимал, что перемены неизбежны. Мой отец был далеко от поля боя, в Дорне, и не знал обо всем, что произошло с момента их побега с матерью. В конце концов за ним послали, и он возглавил армию, оставив мою беременную мать под охраной в дорнийской башне. Его войска всё еще были разрознены, а армия врага — закалена в боях. В итоге судьбоносная битва произошла у Трезубца. ─ Эймон умолк, пытаясь справиться с собой. Висенья нежно коснулась его руки, поддерживая. ─ Роберт Баратеон убил моего отца, и с этого момента войне пришел конец. Смерть принца заставила армию сдаться, и началась гонка к Королевской Гавани.
─ Королевская Гавань... ты упоминал её, но я не знаю такого места, ─ заметил Эйгон.
─ В устье Черноводной, Эйгон. Город, построенный как столица Семи Королевств, ─ пояснила Висенья. Рейнис увидела сначала удивление на лице брата, а затем — вспышку гордости. Эймон продолжил.
─ Не все армии в той войне проявили себя одинаково. С одной стороны были мятежники: Север, Штормовые земли, Долина и половина Речных земель. С другой — Дорн, Королевские земли, лорды Узкого моря и Простор, хотя последние предпочли осаду открытому бою. ─ Эймон покачал головой.
─ Эймон? ─ с любопытством спросила она.
─ Простите. Это старая обида между мной и семьей моей жены, ─ ответил Эймон. Висенья при этих словах едва заметно напряглась.
Она уже хотела спросить, на ком он был женат — Висенья, судя по всему, тоже горела этим желанием, — но Эйгон их опередил.
─ Запад. Ты не упомянул их, Эймон. Почему?
─ Львы выжидали. Они смотрели и выбирали момент для удара. Годами Тайвин Ланнистер и мой дед были друзьями и союзниками, но со временем, после множества оскорблений со стороны деда, их отношения дали трещину. Пока бушевало восстание, Запад сидел в стороне и вступил в игру лишь под самый конец. Поверив, что старый друг пришел на помощь, мой дед открыл ворота Королевской Гавани, и львы растерзали всё на своем пути. Именно люди Ланнистеров убили жену моего отца и моих сестру и брата — подношение новому королю и плата за корону для королевы, которую они планировали возвести на трон, ─ с презрением выплюнул Эймон.
─ Мне жаль, Эймон, ─ тихо сказала Висенья, положив руку ему на спину. Рейнис заметила мимолетную искру ревности в глазах Эйгона, и это ей не понравилось.
─ Я... мой дядя прибыл и обнаружил деда мертвым. Его заколол в спину собственный гвардеец. Впрочем, я не виню того человека; позже я узнал его как верного и достойного мужа и с радостью называл его другом. Последним желанием деда было сжечь город. «Сжечь их всех!» — кричал он. Поэтому я не оплакиваю его и не виню того, кто лишил его жизни, ─ сказал Эймон, и хотя часть её хотела возразить, она промолчала. ─ Через некоторое время Роберт Баратеон был провозглашен королем Вестероса — по праву завоевания и по праву крови, связывающей его с нашим родом. Человеку, которого мой дядя считал лучшим другом, предъявили окровавленные тела матери и детей. ─ Эймон замолчал, взял кубок с водой и осушил его одним глотком. ─ Женщину, которую изнасиловали и почти разрубили надвое после того, как она увидела, как её новорожденного сына швырнули об стену так, что голова превратилась в месиво... и девочку трех именин, которую ударили кинжалом полсотни раз. Жена моего отца. Мой брат и моя сестра.
Кто ахнул громче — она, Висенья или сам Эйгон — было неясно. Но громче всего прозвучал удар кубка, брошенного в стену.
─ Я не вижу младенцев, только драконье отродье! ─ прорычал Эймон. ─ Вот слова человека, которого мой дядя называл добрым, честным и достойным моего трона. Человека, чье истинное лицо он разглядел лишь через пятнадцать лет, и ради которого он был готов заставить меня отречься от всей моей жизни. Орис — добрый и верный человек, милорд. Но его потомок таковым не был. Мало кого из живших я ненавижу так же сильно, как Роберта Баратеона. ─ И взгляд Эймона подтверждал каждое его слово.
Драконий Камень, 3 год до В.Э.
Эймон.
Первая ночь здесь пробудила столько воспоминаний, хороших и плохих, что он изо всех сил старался игнорировать одни и сосредоточиться на других. Он поведал свою историю — вернее, ту ее часть, которую был готов открыть, — и это далось ему на удивление легко. Эймон говорил о событиях, заставивших его разувериться во всем, во что он когда-либо верил, так непринужденно, словно вел светскую беседу о придворных новостях. Слова лились сами собой; он говорил о пережитом им самим и его близкими так, будто это были лишь сухие и неинтересные строки из древних фолиантов, которые он читал годами.
Возможно, ему это удалось потому, что он ограничивался лишь описанием сражений, правдой о том, с чем им предстояло столкнуться, и тем, насколько плохо они были к этому готовы. Но теперь пришел черед других истин, куда более личных, и это было гораздо труднее. Временами чувства грозили захлестнуть его с головой, хотя он еще даже не подобрался к самой сути. Вместо этого он просто рассказывал о Восстании и о том, как оно началось, о событиях, приведших к нему, и даже этого почти хватило, чтобы он окончательно потерял самообладание. Если бы не Висенья, подарившая ему утешение, которого он не чувствовал уже бог весть сколько лет, он бы, вероятно, вылетел из этой комнаты так же стремительно, как недавно с тренировочного двора. Ее присутствие, то, как она взяла его за руку, и слова, что она шептала ему, придавали сил продолжать, и он был безмерно благодарен ей за все это.
─ После того как тела моих брата и сестры унесли, мой дядя хотел разыскать мать, все еще веря, что отец ее похитил, ─ заговорил Эймон, закрыв глаза при мысли о людях, павших у Башни Радости: о троих, что могли бы пригодиться в грядущих битвах, и о пятерых, чье выживание могло бы в корне изменить судьбу Севера. ─ Однако его отправили к Штормовому Пределу, чтобы снять осаду, и лишь много лун спустя он добрался до Башни Радости, куда сбежали мои отец и мать. После гибели отца, брата и сестры Железный Трон должен был достаться мне, и люди, защищавшие нас с матерью, храбро сражались против моего дяди и его спутников. Увы, их было лишь трое против семерых, и боги уже предопределили исход той битвы.
─ Ты... твоя мать? ─ спросила Висенья. Эймон открыл глаза, осознав, что замолчал на несколько мгновений.
─ Дядя нашел мою мать умирающей в родильной постели. Мейстера не было, ибо им нельзя доверять, ─ сказал он и заметил, как Висенья бросила на Эйгона взгляд, в котором читалось «я же говорила». ─ Последним вздохом она взяла с него обещание защитить меня. Со временем я узнал, что за этим стояло нечто большее, но это было главным, и в этом смысле можно сказать, что он справился со своей задачей.
─ И все же он растил тебя как бастарда, ─ гневно произнес Эйгон, и Эймон удивился, увидев его в таком состоянии.
─ Если бы правда о моем происхождении открылась тогда, я бы не дожил до встречи с женой и рождения детей. Моему дяде за многое пришлось бы ответить — на вопросы, которые я так и не успел ему задать. И хотя в чем-то он подвел меня, в другом остался верен. За эти годы я понял, что лучше ценить успехи, чем зацикливаться на неудачах, ─ произнес он, и в этих словах была его истинная правда.
Маргери так и не простила его дядю за то, в каких условиях он рос; ее бабка — и подавно. Те, кто поддерживал его семью, никогда не отзывались о Неде Старке так, как это делали люди Севера. Однако сам Эймон давно примирился с этим. Его дядя искал легкой жизни, пытался усидеть на всех стульях сразу и дорого заплатил за свои ошибки. Но перед концом он все же пришел ему на помощь. Поэтому, хотя им так и не довелось поговорить и разрешить все миром, Эймон его не винил.
─ Я жил неплохо, лучше большинства бастардов, а королевство продолжало заниматься своими делами, будто мы и не правили им почти три сотни лет. Роберт Баратеон был обжорой, распутником и транжирой, а Ланнистеры захватили слишком много власти. Но людям, что пашут землю и из последних сил борются за кусок хлеба, нет дела до прихотей королей и лордов — у них есть заботы поважнее. Так всё и шло своим чередом, пока убийство снова не привело мир в движение.
─ Короля? ─ спросила Рейнис, но Эймон покачал головой.
─ Его Десницы, ─ ответил он на их недоуменные взгляды. ─ Человека, на которого король полагался больше всего, который правил вместо него, когда тот не мог, и ведал повседневными делами Семи Королевств. ─ Эймон попытался пояснить, но ясности это не добавило. ─ Когда Десница умер, Роберт обратился к моему дяде. А мой дядя никогда не мог ни в чем отказать Роберту — даже отдать руку своей дочери жестокому сыну этого человека. ─ Эймон скривился при мысли о Джоффри; ему хотелось бы позлорадствовать над его концом, но он не мог.
─ Значит, он не только назвал тебя бастардом, но и лишил наследства? ─ спросила Висенья. Эймон знал, что его следующие слова разозлят ее еще сильнее: ее любовь к семье и Дому была даже более неистовой, чем та, которую со временем обрел он сам.
─ Да, в каком-то смысле. Хотя сам он вряд ли считал, что поступает так, и в этом я не могу его винить. Мой дядя никогда не мыслил подобными категориями, как бы странно это ни звучало. Его никогда не заботили власть или положение, и он всегда был слеп, когда дело касалось его лучшего друга. Полагаю, он согласился на этот брак лишь потому, что хотел союза их Домов, и не более того. К тому времени мой путь уже был определен, и будущее влекло меня к Стене.
─ Он отправил тебя на Стену! Он посмел отослать дракона на Стену! ─ вскричала Висенья, вскакивая на ноги. На этот раз уже Эймон коснулся ее руки, чтобы успокоить, чему Эйгон, судя по виду, был не слишком рад.
─ Я сам сделал этот выбор. Верно, я сделал его, не зная правды о себе и почти не имея других путей. Возможно, дядя и хотел, чтобы я ушел туда, и в чем-то подталкивал меня, хотя не раз отказывал, когда я просил разрешения уехать. Но он никогда не отсылал меня насильно. Просто он не стал меня удерживать, ─ сказал Эймон, и Висенья понемногу успокоилась.
─ Ты был братом Ночного Дозора? ─ с любопытством спросил Эйгон. Эймон покачал головой.
─ Судьба привела меня к Стене, но мне не было суждено там погибнуть. Я встретил человека, который должен был стать королем, — человека, который не позволил другим использовать себя, чтобы навредить правлению брата, и вместо этого предпочел служить на Стене мейстером. Мой тезка, Эймон Таргариен, величайший человек из всех, кого я знал, ─ произнес он с нежностью. ─ Именно он открыл мне правду и наставил на верный путь. Он и события в Королевской Гавани, решившие мою участь и участь многих других.
Он помнил все так ясно, будто это было вчера: как двоюродный дед отвел его в сторону после того, как Эймон спас жизнь Джиору Мормонту. Слова, что он тогда сказал, а затем вести из Королевской Гавани, где его дядю назвали изменником. К тому времени, когда вслух произнесли правду о том, кто он такой — последний поступок дяди перед тем, как ему отрубили голову, — война была уже неизбежна. Война, стоившая ему друзей и семьи, где он познал предательство и нашел истину о самом себе. Она принесла ему верных и добрых людей, жену, новую семью и, в конце концов, корону. И все же та война была лишь бледной тенью грядущей истинной битвы — Великой войны, единственной, которая имеет значение.
Глядя в небо, он видел тьму и понимал, что Час Волка уже миновал; значит, он говорил много часов подряд. Он еще не рассказал и половины того, что следовало, но видел, что и они, и он сам смертельно устали.
─ В моей истории есть и другое. Война за корону, а затем та, что отняла у меня всё, что я любил. Есть предания о нашей семье, хорошие и плохие, и я не знаю, изменят ли они ваши намерения. Я отвечу на любой ваш вопрос и, если пожелаете, закончу свой рассказ, когда вам будет угодно. Хотя, в конечном счете, это почти не имеет значения, ─ сказал Эймон. Эйгон и Рейнис посмотрели на него как на сумасшедшего, а вот Висенья — совсем иначе.
─ Потому что ты здесь, а не там, ─ промолвила Висенья, и он кивнул.
─ Я здесь, и хотя не знаю, почему боги избрали для меня этот путь, теперь я должен им идти, ─ он поднялся и подошел к Эйгону. ─ Мой меч — твой, мой дракон — твой. Какую бы задачу ты ни возложил на меня, только назови ее. ─ Он преклонил колено перед Завоевателем и увидел, как Висенья подошла к Эйгону и Рейнис. ─ Мое имя Эймон Таргариен, всадник Рейгаля, и я в твоем распоряжении.
3 г. до В.Э., за Стеной.
Это место казалось странным, иным, не таким, каким он его помнил, и это его радовало. Здесь не было мертвецов, жаждущих его гибели, и холод казался слабее, чем когда-то. И все же он был один, а одиночество ему претило. Его братья и сестры исчезли, он не чувствовал даже ту свирепую сестру через узы, что связывали их всех. Что же до того, с кем он был един, Призрак не знал, где он, и тревожился, каково тому без него.
Поэтому он бежал, охотился, когда хотел, и игнорировал людей, которые пахли так же, как те, кого он знал прежде, но ими не были. Он бежал и спал лишь тогда, когда силы окончательно покидали его. Вскоре пришли сны, и он знал, что финал, который он помнил, скоро станет частью этих снов. Он яростно сражался, погубил больше мертвецов, чем любой из двуногих с их стальными руками, и все же этого оказалось мало. Бежать, сражаться, защищать — это всё, что он знал до самого конца. Он должен бежать, сражаться и защищать. Маленького двуногого, что чесал его за ухом; другого, что не мог дотянуться, когда он вставал в полный рост; и ту двуногую, что пахла цветами и которую его соратник взял в пару. Бежать, сражаться и защищать — два дела из трех он выполнил, но третье в конце оказалось ему не под силу.
Их было слишком много, а зубы и когти не всесильны. Вдалеке он чувствовал своего человека, его тревогу, панику и потребность делать то же самое, что делал он. Но человек был слишком далеко, чтобы помочь, и всё осталось на нем одном: бежать, сражаться, защищать. Он делал всё, что мог, и даже боль от ран, когда его хватали и терзали, не могла его остановить. Он добрался до комнаты, чувствуя, как жизнь утекает из него; двуногие были там, они смотрели на него, и он чувствовал их слезы, когда они оплакивали его, пока он ложился на пол. А затем он проснулся, когда мир озарился светом, и обнаружил себя здесь. В месте, которое он знал и в то же время не узнавал.
Бежать, сражаться, защищать — эти слова звенели в голове, когда он увидел другое знакомое место. Огромная стена не стала для него преградой, ибо он знал тайные тропы, а белое древо открыло рот и пропустило его на ту сторону. И тогда он почувствовал его — почувствовал по-настоящему и принял его обратно в свои мысли и дух. Связь восстановилась, и он услышал слово, хотя оно было произнесено за много миль отсюда. Его человек был там, где он когда-то свободно бегал и играл с двуногими, которых здесь больше не было.
─ Призрак, ─ позвал его человек, и он снова пустился в путь.
Бежать. Сражаться. Защищать. В конце концов, в этом и была их суть.
http://erolate.org/book/2653/277062
Готово:
