Готовый перевод Overlord: Прародитель вампиров: Глава 23 Странная подруга

С того вечера на тренировочном полигоне прошла всего одна ночь, и Нейа Бараха почти убедила себя, что встреча с Гёрликард Цепеш была сном или случайностью, которая не повторится. Считая, что дружба между ними это менее что-то важное, чем разница в статусе и положении. Знатная девочка, бродящая босиком по ночам, казалась чем-то из разряда тех странных историй, которые оруженосцы рассказывают друг другу, чтобы скоротать скучное дежурство. Нейа вернулась к своим обязанностям: таскала ящики, чистила доспехи и участвовала в проигрышных спарринга, и ничто в её жизни не изменилось.

Дневная смена у зернового склада у северных ворот была до одури однообразной: сидеть на деревянном стуле, смотреть на дверь, которую никто не пытался открыть, и изредка вставать, чтобы размять затёкшие ноги. Другие оруженосцы, которым выпадала эта смена, обычно брали с собой книгу или кусок хлеба, чтобы хоть как-то скоротать время, но Нейа не умела читать достаточно бегло, а есть в одиночестве ей не нравилось, поэтому она просто сидела и смотрела. Солнце стояло высоко, и тени от навеса склада падали на землю короткими чёрными полосами. Нейа как раз считала трещины в каменной стене напротив, пытаясь не уснуть, когда боковым зрением уловила движение.

Она повернула голову и увидела Гёрликард, которая стояла у угла склада, прислонившись спиной к стене, и смотрела на неё с той же спокойной улыбкой, что и в первую ночь. На ней было то же белое платье, и в дневном свете оно выглядело ещё более неуместным на фоне грубых каменных стен и мешков с зерном.

— Ты снова здесь? — произнесла Нейа ровным тоном, хотя внутри неё шевельнулось что-то, что она не хотела называть радостью.

— Я обещала, что мы будем подругами, — ответила Гёрликард, отталкиваясь от стены и подходя ближе. — А подруги навещают друг друга.

— Подруги не навещают друг друга на посту, — возразила Нейа, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто из стражников не смотрит в их сторону. — Если патруль увидит гражданского рядом со складом, мне сделают выговор.

— Патруль не смотрит в эту сторону, — сказала Гёрликард, останавливаясь в двух шагах от стула Нейа. — Я наблюдала за ними последние двадцать минут. Они обходят склад с западной стороны и возвращаются только через четверть часа.

Нейа моргнула, потому что не заметила никакого наблюдения. Её смена длилась уже три часа, и за это время она ни разу не видела Гёрликард, что означало, что та действительно ждала где-то рядом, не показываясь.

— Зачем ты ждала? — спросила Нейа, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Потому что хотела поговорить с тобой, а не с патрулём, — ответила Гёрликард просто, и её красные глаза смотрели на Нейа без тени насмешки. — К тому же мне было интересно посмотреть, как ты несёшь службу. Ты сидишь здесь уже три часа и ни разу не встала, чтобы размяться. Это вредно для спины.

— Это моя работа, — сказала Нейа, выпрямляясь на стуле, потому что только сейчас поняла, что действительно сутулится.

— Работа не должна превращать тебя в камень, — произнесла Гёрликард, и достала из-за спины завёрнутый в чистую ткань предмет. Она протянула его Нейа. — Ты обедала?

Нейа посмотрела на свёрток, потом на Гёрликард, потом снова на свёрток. Она не обедала, потому что кухарка в казармах сегодня снова пересолила похлёбку, и Нейа не смогла заставить себя есть, а идти на рынок и тратить медяки ей не хотелось.

— Я не голодна, — сказала она, хотя желудок предательски сжался.

— Ты лжёшь, — констатировала Гёрликард без осуждения. — Бери. Это хлеб с сыром и кусок вяленого мяса. Я купила у торговца на углу.

Нейа взяла свёрток, потому что отказываться было бы грубо, а грубить единственному человеку, который не отводил от неё взгляд, она не хотела. Она развернула ткань и увидела аккуратные ломти хлеба, толстый кусок жёлтого сыра и несколько полосок тёмного мяса. Запах был простым и тёплым, и Нейа поняла, что действительно голодна.

— Спасибо, — сказала она с улыбкой, откусывая хлеб, и это слово далось ей легче, чем обычно, потому что Гёрликард не смотрела на неё с ожиданием благодарности, а просто села на землю рядом со стулом, подогнув ноги под себя, и начала разглядывать трещины в стене, будто это было самое интересное зрелище в мире. Белая ткань её платья легла на пыльный камень, но Гёрликард не обратила на это никакого внимания.

Они просидели так до конца смены, и Гёрликард не спрашивала ничего личного, не лезла в душу, просто была рядом и иногда говорила что-то незначительное: о погоде, о том, что хлеб у этого торговца лучше, чем у того, что стоит у южных ворот, о том, что трещина в стене похожа на реку, если смотреть под определённым углом. Нейа отвечала односложно, но не прогоняла её, и когда смена закончилась и её сменил другой оруженосец, который посмотрел на Гёрликард с подозрением и тут же отвёл глаза, Нейа поймала себя на том, что ей не хочется, чтобы эта тишина заканчивалась.

* * * * *

Ночная смена на восточном участке крепостной стены начиналась в полночь и длилась до рассвета, и обычно это было самое тяжёлое время, потому что сон накатывал волнами, а ноги затекали от неподвижности. Ночной ветер дул особенно сильно и забирался под плащ, выстуживая тело до костей. Другие оруженосцы на соседних участках переминались с ноги на ногу, зевали и ругались себе под нос, но Нейа стояла неподвижно, потому что научилась за два года терпеть. Она смотрела на тёмные крыши города внизу, на редкие огни в окнах, и считала секунды до конца смены.

Гёрликард появилась из темноты так же бесшумно, как в первый раз, и Нейа почувствовала её присутствие раньше, чем увидела. Она обернулась и обнаружила девушку стоящей в трёх шагах позади, с тем же спокойным выражением на бледном лице. Белое платье колыхалось от ветра, но Гёрликард не куталась и не ёжилась, и её пальцы были бледными, но не покрасневшими от холода.

— Ты не мёрзнешь? — спросила Нейа, потому что ветер на стене был ледяным, и она сама куталась в плащ.

— Я не чувствую холод так, как ты, — ответила Гёрликард, подходя к краю стены и глядя вниз, на тёмные крыши города. — В моих краях ночи значительно холоднее.

— Где твои края? — спросила Нейа, потому что этот вопрос вертелся у неё на языке с первой встречи, но она не решалась его задать.

Гёрликард молчала несколько секунд, и её красные глаза смотрели куда-то вдаль, за город, за холмы, в темноту, где не было ничего, кроме леса и неба.

— Далеко, — ответила она наконец. — Очень далеко отсюда. Настолько далеко, что дорога туда заняла бы больше времени, чем ты можешь себе представить.

Нейа не стала настаивать, потому что за эти два дня она уже начала понимать, что Гёрликард отвечает на вопросы тогда, когда считает нужным, и если она говорит «далеко», значит, не хочет говорить точнее. Вместо этого Нейа повернулась обратно к стене и продолжила смотреть на тёмный город, и Гёрликард встала рядом, и они стояли так в тишине, и ветер трепал плащ Нейа и белую ткань платья Гёрликард.

— Ты всегда стоишь одна? — спросила Гёрликард через несколько минут.

— Всегда, — ответила Нейа. — Другие оруженосцы не хотят стоять рядом со мной.

— Почему?

Нейа помолчала, потому что ответ был очевиден и одновременно сложен. Люди не хотели стоять рядом с ней, потому что её глаза пугали, потому что верили, что она приносит неудачу, потому что инструкторы ставили её в самый дальний участок, будто она была прокажённой. Но говорить это вслух было тяжело, потому что слова делали реальность более настоящей.

— Потому что я им не нравлюсь, — коротко сказала Нейа.

— Ты не можешь нравиться всем, — произнесла Гёрликард ровным тоном. — Но это не значит, что ты должна стоять одна. Если они не хотят быть рядом, это их потеря, а не твоя вина.

Нейа не ответила, но её плечи чуть опустились, и она почувствовала, как напряжение, которое держало её в струне последние часы, слегка ослабло. Гёрликард стояла рядом и не отводила взгляд, не издевалась, не делала вид, что Нейа не существует. Она просто была рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала себя нужной или значимой.

Перед рассветом Гёрликард ушла так же тихо, как пришла, и Нейа даже не услышала её шагов. Она только повернула голову и увидела пустое место там, где ещё секунду назад стояла девушка в белом платье.

(Она снова исчезла без звука. Как она это делает? Может, это какое-то заклинание сокрытия? Или навык? Или она просто умеет скрываться? Жаль я не владею таким. Хотела бы я также незаметно исчезать от людских глаз.)

* * * * *

Тренировочный полигон пустел только глубокой ночью, когда последние оруженосцы расходились по казармам и факелы у стен гасли один за другим. Нейа стреляла из лука уже второй час, и её пальцы начали неметь от натяжения тетивы, но она не останавливалась, потому что сегодня стрелы летели неровно, и каждая третья уходила левее центра. Она злилась на себя, потому что знала, что может лучше, но тело не слушалось, и раздражение только усугубляло ситуацию.

— Ты зажимаешь плечо, — произнесла Гёрликард откуда-то сбоку, и Нейа вздрогнула, потому что не услышала её приближения. — Левое плечо поднимается, когда ты отпускаешь тетиву, и стрела уходит влево. Опусти его и держи ровно.

Нейа обернулась и увидела Гёрликард, сидящую на той же деревянной скамейке, где они сидели в первую ночь.

— Ты разбираешься в стрельбе из лука? — спросила Нейа, опуская лук и разминая пальцы.

— Я разбираюсь в оружии, — ответила Гёрликард. — А лук это оружие. Опусти плечо.

Нейа повернулась обратно к мишени, натянула тетиву и сознательно придержала левое плечо, не давая ему подняться. Стрела сорвалась с тетивы и вонзилась в центр мишени, и Нейа моргнула, потому что не ожидала такого результата.

— Видишь? — сказала Гёрликард с лёгкой улыбкой. — Тело знает, что делать. Ему просто нужно напомнить.

Они продолжили тренировку, и Гёрликард давала советы: дыши ровнее, не торопись с отпусканием, держи локоть выше, смотри на цель, а не на стрелу. И с каждым советом стрелы летели ровнее, и Нейа чувствовала, как раздражение уходит, сменяясь тем спокойным сосредоточением, которое она любила.

Когда колчан опустел, Нейа пошла собирать стрелы, а Гёрликард осталась на скамейке. Когда Нейа вернулась с охапкой стрел, Гёрликард протянула руку, и в её ладони лежал предмет, которого Нейа никогда раньше не видела.

Это была короткая металлическая трубка с рукоятью, изогнутой под хват ладони, и небольшим выступом наверху. Поверхность была гладкой, тёмно-серой, с едва заметными линиями, которые не были ни гравировкой, ни трещинами, а скорее частью самого материала. Предмет выглядел чужеродно среди деревянных луков и железных мечей, будто его сделали в другой стране.

— Что это? — спросила Нейа, останавливаясь в двух шагах от скамейки.

— Это магическое оружие, — сказала Гёрликард, и её красные глаза блеснули. — Оно называется пистолет. В моих краях его используют вместо лука на средних дистанциях среди очень сильных магов.

Нейа смотрела на предмет с подозрением, потому что никогда не видела ничего подобного. В Святом Королевстве использовали луки, арбалеты, мечи, копья и пращи, но ничего похожего на эту металлическую трубку. К тому же Гёрликард достала её из пустоты, просто протянув руку, и предмет появился в её ладони, будто материализовался из воздуха.

— Ты достала его из ниоткуда, — произнесла Нейа, и её голос стал тише. — Это магия?

Гёрликард слегка наклонила голову, и на её губах появилась загадочная улыбка.

— Можно сказать и так. Это магический предмет, который хранится в особом пространстве, привязанном к владельцу. Я могу достать его и убрать обратно в любой момент.

(Магический предмет. Значит, она заклинательница. Я слышала от Мамы и Папы, что магия способна на разные чудеса и чем необычные чудеса, тем могущественней чудеса. Вроде говорят, что самая магическая страна — это Теократия. Наверно здорово владеть магией. Я бы тоже хотела иметь возможность хранить предметы где-то.)

— Хочешь попробовать? — спросила Гёрликард, протягивая пистолет рукоятью вперёд.

Нейа колебалась несколько секунд, потому что брать в руки незнакомое оружие было неразумно, но любопытство оказалось сильнее. Она протянула руку и взяла пистолет, и металл оказался холодным и тяжёлым, тяжелее, чем она ожидала для такого маленького предмета. Рукоять легла в ладонь удобно, будто была сделана под её хват.

— Как им пользоваться? — спросила Нейа, поднимая пистолет и разглядывая его со всех сторон.

— Направь на цель и нажми вот сюда, — Гёрликард указала на небольшой выступ под трубкой. — Это очень просто. Никакой тетивы и натяжения. Просто целься и нажимай.

Нейа повернулась к мишени, которая стояла в тридцати шагах, и подняла пистолет, вытянув руку вперёд. Прицеливание оказалось непривычным: не нужно было натягивать тетиву и рассчитывать силу, нужно было просто навести трубку на цель и нажать. Это было слишком просто и удобно, Нейа не верила, что из этого можно попасть. Но она всё же решила попробовать и нажала на курок.

Звук был оглушительным, резким, как удар грома в закрытой комнате, и из дула вырвалась вспышка света с магическим кругом, которая на мгновение осветила весь полигон. Нейа почувствовала толчок в руку, плечо, грудь, и её тело дёрнулось назад, а ноги оторвались от земли, и она отлетела на два шага, едва удержавшись на ногах. Пистолет чуть не вылетел из рук, и она схватила его второй рукой, прижимая к груди.

Мишень была не просто пробита, а уничтожена: деревянный щит треснул посередине, и в центре зияла дыра размером с кулак, а края были обожжены и почернели. Стрела из лука оставила бы аккуратное отверстие, но это было больше похоже на удар молота, пропущенный через пламя.

Нейа стояла, тяжело дыша, и смотрела на мишень, а затем на пистолет в своих руках, и её пальцы дрожали.

— Это... — начала она, и голос сорвался.

— Мощнее лука, — закончила Гёрликард, не двигаясь со скамейки. — Значительно мощнее. Это оружие среднего и дальнего боя, и на такой дистанции оно пробивает любой доспех, который есть в этом городе.

— Но я отлетела, — сказала Нейа, всё ещё чувствуя, как гудит плечо. — Я не удержалась на ногах.

— Потому что ты не привыкла к отдаче, — объяснила Гёрликард. — И потому что твоё тело пока недостаточно крепкое для такого оружия. Лук требует силы в руках и спине, а пистолет требует крепкого хвата и устойчивости. Это магический предмет с требованиями для владельца. Ты привыкла к луку, и твоё тело не было готово к такому толчку.

Нейа посмотрела на пистолет с новым интересом, смешанным с опаской. Оружие было невероятно мощным, и способ прицеливания был проще, чем у лука, но отдача выбила её из равновесия, как ребёнка. Она не могла представить, что произойдёт, если выстрелить из него в бою, когда нужно стоять уверенно и не падать.

— Это оружие не для тебя, пока ты не станешь крепче и сильнее физически, — сказала Гёрликард, вставая со скамейки и подходя ближе. Она протянула руку, и Нейа вернула пистолет, наблюдая, как тот исчезает, будто его и не было. — Но сам факт, что ты смогла выстрелить и попасть в мишень, говорит о том, что у тебя хороший глаз и твёрдая рука. Если бы ты тренировалась с этим оружием, ты бы привыкла за несколько месяцев.

— Это магический предмет, — произнесла Нейа, всё ещё глядя на то место, где только что был пистолет. — Ты заклинательница, Гёрликард?

Гёрликард замерла на мгновение, и её красные глаза посмотрели на Нейа с тем выражением, которое Нейа научилась читать как лёгкое удивление, смешанное с весельем.

— Можно сказать и так, — ответила она уклончиво. — Я владею некоторыми способностями, которые в этих краях называют магией. Но я не жрица и не заклинательница. Просто у меня есть свои особенности. Считай это нашим общим секретиком как подружек.

Нейа не стала настаивать, потому что поняла, что Гёрликард не расскажет больше, чем хочет. Но в её голове уже складывалась картина: магический предмет, появляющийся из воздуха, оружие невероятной мощи, девушка, которая двигается бесшумно и не чувствует холода. Заклинательница из далёких краёв, которая почему-то решила подружиться с оруженосцем с пугающими глазами.

(Это всё очень странно. Но она не причинила мне вреда или кому-то ещё. Она приносит мне еду и даёт советы без всякого злого умысла. Она смотрит мне в глаза и не отводит взгляд, что тоже необычно. Может быть, не всё странное обязательно опасное.)

* * * * *

Смена у зернового склада тянулась медленно, и Нейа уже в третий раз пересчитала трещины на стене напротив, когда из-за угла появилась знакомая фигура в белом платье. Гёрликард несла в руках глиняный котелок, накрытый тканью, от которого шёл пар. Она поставила его на землю рядом со стулом и села на корточки, развязывая ткань.

— Ты снова не обедала, — сказала Гёрликард, и это был не вопрос.

— Кухарка снова пересолила похлёбку, — ответила Нейа, потому что за эти дни она научилась не врать Гёрликард, та всё равно угадывала правду.

— Поэтому я принесла свою.

Она сняла ткань, и из котелка поднялся запах тушёных овощей с мясом, густой и тёплый, и Нейа почувствовала, как желудок сжался от голода. Гёрликард достала деревянную ложку и протянула её Нейа.

— Ешь. Остынет.

Нейа взяла ложку и начала есть, и похлёбка была горячей, густой и хорошо приправленной, с кусочками моркови и репы, и мясо было мягким, не жилистым, как в казарменной кухне. Она ела молча, а Гёрликард сидела рядом и смотрела на стену, и через несколько минут Нейа поняла, что ей не неловко есть в чужом присутствии, что было странно, потому что обычно она пряталась, чтобы никто не видел, как она ест.

— Где ты учишься готовить? — спросила Нейа между ложками.

— У меня дома, — ответила Гёрликард. — У нас много времени, и готовка это один из способов его провести.

— Твой отец торговец аристократ. — уточнила Нейа, потому что помнила историю из первой ночи. — Ты приехала с ним по делам, так почему ты здесь?

Гёрликард повернула голову и посмотрела на Нейа с лёгкой улыбкой.

— Мой отец очень занят, — сказала она. — И я предоставлена сама себе. Поэтому я гуляю по городу и ищу интересных людей.

— И ты нашла меня, — произнесла Нейа, и в её голосе было больше удивления, чем горечи.

— Я нашла тебя, — подтвердила Гёрликард с улыбкой. — И не жалею об этом.

Нейа доела похлёбку и вернула ложку, и Гёрликард забрала котелок, вытерла его тканью и убрала обратно, и всё это выглядело так естественно, будто она делала это каждый день, будто приносить еду незнакомым оруженосцам было для неё обычным делом.

* * * * *

Утром днем на полигоне спарринг закончился так же, как все предыдущие: деревянный меч противника коснулся плеча Нейа в третий раз подряд, и инструктор покачал головой и отпустил их. Её противник, оруженосец, который пришёл на два месяца позже неё, даже не вспотел. Нейа стояла посреди полигона, чувствуя, как горят щёки, а чужие глаза скользят по её лицу и задерживаются на её глазах.

Гёрликард ждала её за пределами полигона, прислонившись к стене казармы. Её присутствие выделялось на фоне серого камня, и несколько проходивших мимо оруженосцев покосились на неё с подозрением, но тут же отвели глаза, будто испугались или смущаясь от её красоты. Она видела спарринг, потому что Нейа заметила её краем глаза, когда уходила с площадки. Гёрликард не сказала ничего сразу, просто пошла рядом, когда Нейа направилась к казармам.

— Ты не проиграла, — сказала Гёрликард через несколько минут молчания.

— Он коснулся меня три раза, — ответила Нейа глухим голосом. — Я не смогла заблокировать его удары и по факту умерла.

— Ты не проиграла, потому что не сдалась, — уточнила Гёрликард. — Ты стояла до конца. Другие бы бросили меч после первого касания. Ты держалась достойно.

— Это не делает меня сильнее. В реальной битве не дают вторых или третьих шансов.

— Жизнь не предсказуема и всегда можно получить второй или третий шанс в жизни для достижения своей цели. Но всё делает тебя упорнее, — возразила Гёрликард. — А упорство важнее таланта. Талант без упорства это пустая трата времени. Упорство без таланта это путь, который всё равно приведёт к цели, просто дольше.

Нейа молчала, потому что хотела возразить, но слова Гёрликард зацепились за что-то внутри, и она не смогла найти опровержение. Они шли по коридору казармы, и их шаги отдавались эхом от каменных стен, и другие оруженосцы, проходившие мимо, отводили глаза от Нейа, но Гёрликард шла рядом и не отступала, и это было непривычно.

— Мой отец говорит, что оружие должно быть продолжением руки, — произнесла Нейа тихо. — Что лук это его рука. А я не могу сделать меч своей рукой.

— Тогда не делай, — сказала Гёрликард с невинной улыбкой. — Твоя рука это лук. Твоя рука это стрела. Меч не обязан быть твоим оружием, если ты способна убить врага на расстоянии, прежде чем он подойдёт.

— Паладины сражаются мечом, — возразила Нейа, потому что это было то, что ей вбивали в голову с первого дня.

— Паладины сражаются тем, что защищает людей, — сказала Гёрликард. — Если стрела защищает лучше меча, значит, стрела и есть оружие паладина.

Нейа остановилась и посмотрела на Гёрликард, и та остановилась тоже, и они стояли лицом к лицу в пустом коридоре, и красные глаза Гёрликард смотрели на неё без жалости, без снисходительности, просто с той спокойной уверенностью, которая была у неё всегда.

— Ты говоришь странные вещи, — сказала Нейа.

— Я говорю правду, — ответила Гёрликард разведя руками. — Просто правда иногда звучит странно.

* * * * *

Рассвет подкрадывался к стенам Хобурнса медленно, окрашивая восточный край неба в бледно-розовый. Нейа сидела на краю крепостной стены, свесив ноги, и смотрела, как город внизу просыпался: открывались ставни, из труб шёл дым, где-то кричал петух. Ветер на рассвете был мягче, чем ночью, и плащ Нейа перестал трепаться, а просто лежал на плечах.

Рядом с ней сидела Гёрликард, подогнув ноги под себя, и ела булочку с корицей, которую принесла с собой. Они ели молча, глядя на то, как солнце поднимается из-за восточных холмов и окрашивает крыши в розовый. Нейа не помнила, когда в последний раз просто сидела и смотрела на рассвет, не думая о спаррингах, о словах за спиной, о том, что её глаза пугают людей.

— Ты всегда приходишь, когда я одна, — сказала Нейа, откусывая булочку. — Ты никогда не приходишь, когда рядом другие люди.

Гёрликард молчала несколько секунд, а затем ответила спокойным тоном:

— Другие люди мне неинтересны.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

Нейа не стала настаивать. За эти несколько дней она поняла, что Гёрликард хранит свои секреты крепко, и выпытывать их бесполезно. Но она также поняла, что Гёрликард не лжёт. Она уклоняется, не договаривает, говорит загадками, но не лжёт. И этого было достаточно.

— Гёрликард, — произнесла Нейа, и её голос был тише обычного. — Ты моя подруга и возможно пока единственная. Ты мне так часто помогаешь. И… я хочу... я хочу ответить тебе тем же. Не хочешь прийти ко мне домой?

Гёрликард повернула голову и посмотрела на Нейа, и в её красных глазах мелькнуло что-то, что Нейа не смогла прочитать.

— Мои родители знают, что у меня нет друзей, — сказала она тихо и с грустью вспоминая этот факт. — Мама переживает об этом, хотя не говорит прямо. А Папа говорит, что друзья придут, когда придёт время. И я хочу... я хочу, чтобы они узнали, что время пришло. Что у меня есть подруга. Даже если ты странная и говоришь загадками и появляешься из ниоткуда.

Гёрликард молчала долго, и Нейа начала думать, что сказала что-то не то, что предложила слишком много, что сейчас Гёрликард встанет и уйдёт, как уходила все предыдущие разы, и больше не вернётся.

— Я приду, — сказала Гёрликард наконец, и её голос был мягче, чем обычно. — Скажи, когда и куда.

Нейа повернула голову и посмотрела на неё, и Гёрликард смотрела в ответ, и её красные глаза не отводились.

— Завтра, — сказала Нейа, и её голос дрогнул. — После вечерней смены. Район Первых Поместий, третий дом от кузницы. У нас на двери вырезан олень.

— Хорошо, я приду, мы ведь подруги, — сказала Гёрликард, и на её губах появилась улыбка.

Они досидели до конца рассвета, доели булочки, и Нейа чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое и незнакомое, что-то, что она не умела назвать, но что было похоже на то чувство, когда Мама обнимала её перед сном, или когда Папа клал руку на плечо и говорил, что всё будет хорошо.

Когда смена закончилась и Нейа спускалась со стены, Гёрликард уже не было рядом. Она исчезла так же тихо, как появлялась все эти дни, и Нейа не слышала её шагов. Но на этот раз исчезновение не вызвало тревогу, потому что завтра Гёрликард придёт к ней домой.

Нейа шла по утренним улицам Хобурнса, и солнце било ей в лицо, и люди вокруг спешили по своим делам, и мир был обычным и простым, и внутри неё жило маленькое, хрупкое чувство, которое она боялась спугнуть, но не могла перестать чувствовать.

В это же время Гёрликард появилась на крыше башни со злой улыбкой будто достигла своей цели. Если бы Нейа увидела как на такой красивой девушке появилась такая улыбка, она бы испугалась и подумала что она какой-то злодей.

— Я приду, моя дорогая подруга. Это будет очень весело. Очень и очень весело. — произнесла она и погрузилась в тень под ногами исчезая от любых глаз.

* * * * *

Вечернее солнце скрылось за крышами Хобурнса, окрашивая белые стены домов в тёплый розовый оттенок, когда Нейа Бараха остановилась у порога своего дома в районе Первых Поместий. Она закончила вечернюю смену на складе и специально попросила Гёрликард прийти именно сюда, решив встретить подругу лично. Нейа переминалась с ноги на ногу, чувствуя нарастающее волнение, ведь за все годы обучения в Ордене Паладинов она ни разу не приводила в гости друзей, которых у неё просто не существовало.

Спустя несколько минут на углу улицы появилась фигура в безупречно белом платье, и Гёрликард Цепеш подошла к крыльцу с той спокойной уверенностью, которая контрастировала с её хрупким внешним видом.

— Ты правда решила прийти ко мне домой, — произнесла Нейа, не сумев скрыть облегчения в голосе, и тут же смутилась собственной прямоте.

— Я всегда стараюсь выполнять свои данные обещания, Нейа, — ответила Гёрликард с мягкой улыбкой, останавливаясь на нижней ступени. — Твой город очень красив в лучах заката, а этот район выглядит намного спокойнее тех улиц, где мы гуляли днём.

— Здесь живут семьи офицеров и ветеранов Ордена, поэтому стража патрулирует улицы чаще, — объяснила Нейа, отводя взгляд от красных глаз собеседницы. — Мама сейчас дома, а Папа находится на дежурстве на Великой Стене, так что мы будем втроем. Надеюсь, ты не против простого ужина.

— Я буду рада любой возможности узнать тебя и твою семью лучше, — ответила Гёрликард, и её искренний тон заставил Нейю сделать глубокий вдох, прежде чем поднять руку и три раза постучать в дверь.

Дверь распахнулась почти мгновенно, и в проёме появилась Кали Бараха, заполнив собой всё свободное пространство своей фигурой. На ней была простая домашняя рубаха, а её серебристые глаза посмотрели на лицо дочери и остановились на незнакомке в белом платье.

— Нейа, ты сегодня закончила смену раньше обычного, — произнесла Кали ровным голосом, оценивая гостью внимательным взглядом. — И ты привела гостью?

— Прости, Мама, за эту внезапность, — ответила Нейа, чувствуя невольное сжатие плеч от привычки оправдываться. — Это Гёрликард Цепеш, моя подруга. Мы решили зайти после моего дежурства, и я подумала, что ты не будешь против.

Слово «подруга» заставило Кали замереть на долю секунды, и в её глазах появилось искреннее удивление, смешанное с материнской надеждой, ведь у Нейи не было близких товарищей уже много лет. Кали отступила в сторону, пропуская девушек внутрь, и её настороженность сменилась сдержанным гостеприимством.

— Заходите внутрь, раз уж вы обе пришли, — сказала Кали, закрывая дверь и задвигая тяжёлый засов. — Павел сейчас находится на Великой Стене и вернётся только через неделю, так что я как раз собиралась разогревать похлёбку для нас двоих.

— Я искренне благодарю вас за это приглашение, госпожа Бараха, — произнесла Гёрликард, слегка склонив голову. — Я понимаю, что наш визит получился неожиданным, и надеюсь, мы не нарушили ваш вечерний покой.

— Паладины редко живут по строгому расписанию, когда дело касается семьи, — ответила Кали, проходя на кухню и указывая девушкам на свободные стулья за деревянным столом. — Садитесь и ешьте, что есть на столе, потому что я не умею готовить изысканные блюда, но похлёбка получилась сытной.

Кали разлила похлёбку по глиняным мискам и поставила на стол тарелку с нарезанным хлебом, после чего села напротив гостьи и сложила руки на столе.

— Фамилия Цепеш нечасто встречается в наших краях, — начала Кали, стараясь вести обычную светскую беседу за ужином. — Вы из южных провинций, или ваша семья приехала из-за границы?

— Мой отец, Влад Цепеш, является аристократом и торговцем из Королевства Ре-Эстиз, — ответила Гёрликард, беря ложку и пробуя горячее блюдо. — Мы приехали в Хобурнс по торговым делам, и нас поселили в гостевом крыле для знатных гостей. Отец большую часть времени проводит на переговорах с местными гильдиями, поэтому я предоставлена сама себе и стараюсь изучить культуру вашей страны.

Кали слегка нахмурилась, перебирая в памяти известные ей торговые дома, но имя Влад Цепеш ничего ей не говорило, хотя Королевство Ре-Эстиз славилось своими купцами как и Империя Бахарут. Правда оно также славилось коррупцией и незаконным бизнесом.

— Ре-Эстиз это далеко, и дорога сюда полна опасностей, — заметила Кали, отпивая воду из кружки. — Ваш отец, должно быть, очень уверен в своей охране, если позволяет своей дочери гулять по вечерним улицам столицы в одиночестве.

— Мой отец считает, что я способна позаботиться о себе, — ответила Гёрликард с лёгкой улыбкой. — К тому же, я встретила Нейю, и с ней я чувствую себя в полной безопасности, ведь она будущий паладин.

Кали слегка расслабила плечи, потому что слова гостьи звучали искренне, а упоминание статуса дочери всегда вызывало у неё чувство гордости.

— Нейа рассказывала мне о своих тренировках на полигоне, — продолжила Гёрликард, аккуратно вытирая губы салфеткой. — Она говорила, что другие оруженосцы часто подшучивают над ней из-за её глаз и отсутствия таланта к мечу. Меня очень удивило, что Орден Паладинов, славящийся своей справедливостью, позволяет своим ученикам проявлять подобное неуважение к товарищу.

Кали нахмурилась, и её взгляд стал строгим, потому что эта тема всегда вызывала у неё сильное раздражение и чувство бессилия.

— Я всегда учу её терпеть и не обращать внимания на подобные мелочи, — произнесла Кали твёрдым голосом. — Паладин должен быть выше мелких обид и сосредотачиваться на служении Четырём Великим Богам и Королеве. Если она докажет свою ценность усердием, их слова перестанут иметь значение.

— Терпение безусловно является великой добродетелью для любого воина, — согласилась Гёрликард, глядя прямо в серебристые глаза Кали. — Но мне кажется несправедливым, что система оценивает всех по одному шаблону. Инструкторы требуют от Нейи мастерства в ближнем бою, игнорируя её феноменальную точность в стрельбе из лука. Разве защитник света не должен использовать свои сильные стороны, вместо того чтобы годами мучиться над тем, что ему не дано?

Нейа опустила ложку и посмотрела на Гёрликард с широко раскрытыми глазами.

(Никто никогда не называл мои навыки стрельбы феноменальными и не ставил под сомнение методы инструкторов.) — подумала Нейа под впечатлениям от слов Гёрликард.

— Закон нашего Ордена чётко определяет, что паладин это воин ближнего боя, — ответила Кали, стараясь подбирать слова аккуратнее. — Лук это оружие охотников, ополченцев и обычных солдат, а мы стоим в авангарде против полулюдей.

— Я полностью понимаю вашу позицию и ваши доводы, госпожа Кали, — сказала Гёрликард тихо, и в её голосе прозвучало искреннее уважение. — Вы посвятили жизнь защите этого города и несёте на своих плечах огромную ответственность. Люди видят ваши доспехи и думают, что вы неуязвимы, но они редко задумываются о том, какой ценой даётся эта неуязвимость. Вы возвращаетесь домой с новыми шрамами, готовите ужин и продолжаете заботиться о семье, хотя сами нуждаетесь в отдыхе и признании вашего труда.

В комнате наступила тишина, и Нейа увидела, что пальцы её матери слегка дрогнули, ведь никто и никогда не спрашивал Кали о её усталости и не признавал тяжесть её ежедневного выбора.

— Паладин остаётся паладином до самого последнего вздоха, — произнесла Кали, но её голос стал тише и мягче. — Мы выбрали этот путь, и мы несём его до конца, не требуя благодарности от тех, кого защищаем.

— Отсутствие прямых требований не означает, что вы не заслуживаете этой благодарности, — возразила Гёрликард, переводя взгляд на Нейю. — Ваша дочь унаследовала вашу силу духа и упорство вашего мужа. Её глаза не вызывают страха у тех, кто умеет видеть истинную суть человека, а её концентрация при стрельбе превосходит многих взрослых лучников. Нейе просто нужно понять, что её уникальность это не недостаток, который нужно скрывать, а редкий дар, который требует особого подхода.

Кали молчала долго, глядя на свою дочь, и в её сознании одновременно существовали устоявшиеся догмы Ордена и материнское желание видеть Нейю счастливой и уверенной в себе.

(Эта девушка говорит правильные вещи, которые я сама боялась себе признаться, ведь устав Ордена не оставляет места для индивидуальных особенностей.)

Слова Гёрликард не призывали к нарушению устава, но они заставляли задуматься о том, что слепое следование правилам иногда мешает раскрыть истинный потенциал человека.

— Ты говоришь очень взвешенные и правильные вещи для своего возраста, Гёрликард, — сказала Кали наконец, и в её голосе не было злости, только глубокое раздумье. — Возможно, инструкторам действительно стоит пересмотреть программу обучения для тех, кто обладает нестандартными навыками.

— Я просто умею внимательно слушать и видеть то, что другие предпочитают игнорировать, — ответила Гёрликард с лёгкой улыбкой. — Мне очень нравится ваша семья, госпожа Кали, и я чувствую, что мы можем стать хорошими друзьями, если вы позволите мне приходить к вам в гости.

Кали посмотрела на Гёрликард, и её последние подозрения окончательно исчезли, уступив место чувству облегчения и благодарности за то, что у её дочери наконец появился человек, способный её понять и поддержать.

— Приходи к нам в гости, когда захочешь, Гёрликард, — сказала Кали, и её голос стал намного теплее. — Только предупреждай заранее, чтобы я знала, сколько хлеба покупать к ужину, и могла приготовить что-нибудь особенное.

Нейа выдохнула, ощущая полное исчезновение напряжения в своём теле, и посмотрела на Гёрликард, которая ответила ей спокойным взглядом, выражающим готовность к долгой и крепкой дружбе.

* * * * *

Вечерняя тренировка на полигоне закончилась для Нейа Бараха привычным поражением, и она шла к скамейке у стены, разминая ушибленное плечо, по которому деревянный меч противника прошёлся три раза подряд. Её руки дрожали от усталости, а внутри горело то знакомое чувство бессилия, которое она научилась прятать за каменным выражением лица, но которое не исчезало, сколько бы стрел она ни выпустила в мишень после спарринга.

Гёрликард сидела на той же деревянной скамейке, где они сидели в первую ночь. Она смотрела на приближающуюся Нейа с тем спокойным вниманием, которое было у неё всегда, и не задавала вопросов, потому что за эти дни научилась понимать, когда Нейа хочет говорить, а когда ей нужно просто посидеть в тишине.

Нейа села на край скамейки, поставила лук на землю и начала массировать плечо, чувствуя, как ноют мышцы.

— Он коснулся меня три раза, и я не увидела ни одного удара. Инструктор даже не сказал ничего, просто покачал головой и отпустил нас.

Гёрликард молчала несколько секунд, а затем протянула руку и коснулась плеча Нейа лёгким движением, от которого та не отстранилась, потому что за эти дни привыкла к тому, что Гёрликард иногда прикасается к ней, чтобы показать, что она рядом.

— Ты не проиграла, потому что слабая, — сказала Гёрликард мягким тоном. — Ты проиграла, потому что правила спарринга написаны для тех, кто сражается мечом. И тебя заставляют играть в чужую игру по чужим правилам.

— Инструктор говорит, что паладин должен уметь сражаться в ближнем бою, — ответила Нейа, и в её голосе прозвучала та усталость, которая копилась два года. — Что лук это дополнение, а не основа. Что если я не могу удержать меч, я не могу быть паладином.

— Инструктор говорит то, что написано в уставе, — произнесла Гёрликард, и её голос остался спокойным, без злости, без осуждения. — Но устав писали те, кто не умел стрелять так, как ты. И они не знают, что делать с тем, кто не вписывается в их мировоззрение.

Нейа молчала, глядя на свои руки, на которых были мозоли от тетивы, и думала о том, что Гёрликард говорит то, что она сама думала, но не решалась произнести вслух.

— Завтра снова спарринг, — сказала Нейа тихо. — С тем же парнем.

Гёрликард повернула голову и посмотрела на Нейа, и в её красных глазах мелькнуло что-то, что Нейа не смогла прочитать.

— Есть способы уровнять шансы, — произнесла Гёрликард мягким тоном, будто говорила о чём-то незначительном. — Чтобы дать себе ту секунду, которую тебе не дают по-честному.

Нейа повернула голову и посмотрела на Гёрликард с лёгким подозрением, потому что тон её подруги изменился.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Нейа.

Гёрликард помолчала несколько секунд, а затем достала из складок своего белого платья маленький тканевый мешочек и положила его на скамейку между ними. Мешочек был небольшим, размером с половину ладони, и от него шёл слабый травяной запах, горьковатый и терпкий.

— Это вытяжка из корня рвотника, — сказала Гёрликард ровным тоном. — Это просто трава, которая вызывает сильную тошноту и расстройство желудка на несколько часов. Если добавить щепотку в воду или в еду, человек почувствует себя плохо через двадцать-тридцать минут. Это его не убьет, но будет неприятно. Он не сможет сражаться, потому что будет думать, как бы не опозориться перед всеми.

Нейа посмотрела на мешочек, и её пальцы невольно сжались на коленях. Внутри неё шевельнулось что-то, что она не хотела называть интересом, потому что интерес к подобному был неправильным. Мама бы сказала, что паладин не использует хитрости. Папа бы сказал, что честный боец побеждает честно. Но Мама и Папа не стояли каждый день на полигоне и не проигрывали каждому.

— Я не могу, — сказала Нейа, и её голос был тише обычного. — Это обман. Если узнают, меня исключат из Ордена.

— Никто не узнает, потому что это не яд и не заклинание, — ответила Гёрликард спокойно. — Это трава, которая растёт у каждой канавы. Травники используют её, чтобы чистить желудок. Если ему станет плохо, все решат, что он съел что-то не то на кухне. Кухарка в казармах пересаливает похлёбку каждый день, и никто не удивится, если у кого-то заболит живот.

Нейа молчала, глядя на мешочек, и внутри неё боролись два голоса. Один голос Мамы, который говорил, что паладин должен быть честным, что победа, добытая обманом, не стоит ничего. И другой новый голос, который спрашивал, а что честность дала ей за два года, кроме синяков на плечах и чужих взглядов, полных жалости.

— Это не навредит ему, — добавила Гёрликард мягким тоном. — Через несколько часов всё пройдёт. Он даже не поймёт, что произошло. Просто ты получишь один спарринг, в котором он не сможет поднять меч. Один спарринг из сотен. Разве это несправедливо?

(Это ведь действительно не навредит ему. Это просто трава. Травники используют её для чистки желудка. Через несколько часов всё пройдёт. Он даже не почувствует ничего серьёзного. Просто тошнота. Просто слабость и животе. А я получу один шанс для себя, в спарринге в котором он не сможет стоять на ногах. Это не обман. Он и так получает преимущество каждый день, потому что инструктор ставит его против меня, зная, что я проиграю.)

Нейа протянула руку и взяла мешочек из пальцев Гёрликард. Она сжала его в ладони и почувствовала, как внутри неё что-то сдвигается, будто старый камень, который лежал на одном месте годами, начал раскачиваться.

— Как это использовать? — спросила Нейа, и её голос был тише обычного.

— Завтра утром перед спаррингом оруженосцы пьют воду из общего кувшина у стены казармы, — сказала Гёрликард ровным тоном. — Ты придёшь раньше всех. Насыплешь щепотку в кувшин и размешаешь. Никто не заметит, потому что вода мутная от глины, и вкус травы не чувствуется за привкусом железа. А потом ты просто будешь стрелять по мишени и ждать, пока начнётся спарринг.

* * * * *

Утро началось с того, что Нейа проснулась раньше обычного и лежала в темноте, глядя на деревянный потолок своей комнаты, и слушала, как Мама тихо ходит по кухне, готовясь к утренней службе. Внутри неё сидело то странное чувство, которое она не могла назвать ни страхом, ни возбуждением, а чем-то средним, тягучим и горячим. Она встала, оделась и вышла из дома раньше, чем Мама успела позвать её к столу.

Казармы Ордена ещё спали, когда Нейа прошла через двор к тренировочному полигону. У стены казармы стоял общий кувшин с водой, глиняный, с отбитым краем, из которого оруженосцы пили перед спаррингом. Нейа оглянулась, убедилась, что никто не смотрит, и достала мешочек из кармана. Её пальцы дрожали, когда она развязала ткань, и горьковатый запах корня рвотника ударил в нос.

Она насыпала щепотку в кувшин, и порошок растворился в мутной воде, не оставив следа. Затем она размешала воду пальцем, вытерла руку о штаны и отошла, чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного.

(Я сделала это. Я правда сделала это! Мама бы сказала, что это недостойно паладина. Но Гёрликард права они честно не дают мне стать паладином.)

Нейа взяла свой лук и пошла к мишени, и её руки не дрожали, когда она натягивала тетиву. Стрелы летели ровно, одна за другой, и она чувствовала, как внутри неё разливается то спокойное сосредоточение, которое было у неё всегда, когда она стреляла.

Оруженосцы начали подтягиваться на полигон, когда солнце уже стояло высоко. Они шли группами, разговаривали, смеялись, пили воду из кувшина, и Нейа видела, как её противник, тот самый парень, подошёл к кувшину и налил себе полную кружку. Он выпил её залпом, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл к стойке с деревянными мечами, выбирая тот, что потяжелее.

Нейа отвернулась и продолжила стрелять, потому что смотреть на него было тяжело. Она слышала, как инструктор собирает оруженосцев, как они выстраиваются в пары. Её имя прозвучало, когда очередь дошла до неё, и она отложила лук, взяла деревянный меч и вышла на площадку.

Её противник стоял напротив неё, и его лицо было спокойным, почти скучающим, потому что он знал, что победит. Он знал это, потому что побеждал её каждый раз, и инструктор, и все вокруг знали это. Нейа сжала рукоять меча и подняла его.

Спарринг начался, и противник сделал первый выпад, быстрый и уверенный, но его движение было чуть медленнее обычного, и Нейа увидела, как его лицо слегка побледнело. Он сделал второй выпад, и его рука дрогнула, и меч ушёл в сторону, не коснувшись её плеча. Нейа отступила на шаг, и её сердце забилось быстрее, потому что она поняла, что трава начала действовать.

Противник сделал третий выпад, и его лицо исказилось, и он внезапно остановился, прижимая руку к животу. Его меч опустился, и он согнулся пополам, и из его горла вырвался тихий стон. Инструктор поднял бровь и сделал шаг вперёд, но противник махнул рукой, показывая, что всё в порядке, и выпрямился, хотя его лицо было серым.

— Продолжаем, — сказал инструктор, и спарринг возобновился.

Но противник уже не мог сражаться так, как раньше. Его движения стали медленными, неуверенными, и его меч не находил цель, потому что он думал не о спарринге, а о том, что происходило в его животе. Нейа видела, как его пальцы сжимаются на рукояти, как он сглатывает, как его ноги подкашиваются, и она поняла, что это её шанс.

Она сделала выпад, и её деревянный меч коснулся его плеча впервые за два года. Противник дёрнулся и отступил, и его лицо было искажено, а тошнотой, которую он не мог сдержать. Нейа сделала второй выпад, и меч коснулся его бедра, и инструктор поднял руку, останавливая спарринг.

— Бараха, два касания, — произнёс инструктор, и в его голосе прозвучало удивление, которое он не смог скрыть. — Продолжаем.

Противник попытался поднять меч, но его руки не слушались, и он внезапно развернулся и побежал за казарму, прижимая руку ко рту. Несколько оруженосцев рассмеялись, потому что такие вещи случались на кухне, когда похлёбка была испорчена, и никто не удивлялся. Инструктор покачал головой и объявил, что спарринг окончен, и Нейа победила.

Нейа стояла посреди полигона с деревянным мечом в руках, и её сердце билось так громко, что она слышала его в ушах. Она победила. Впервые за два года она победила в спарринге на мечах.

(Я победила. Я правда победила. Хоть и нечестно, но я победила, но... это так приятно победить впервые за два года.)

Нейа отложила меч и чувствовала, как внутри неё разливается то странное, незнакомое чувство, которое она не могла назвать ни радостью, ни виной, а чем-то средним, горячим и тягучим. Она не смотрела в сторону казармы, откуда доносились голоса оруженосцев, обсуждавших, что кто-то съел что-то не то на кухне.

Гёрликард ждала её у стены казармы, когда тренировка закончилась. Она не спрашивала, как прошёл спарринг, потому что видела всё сама, и её красные глаза смотрели на Нейа с тем спокойным одобрением, которое было у неё всегда.

— Ты сделала это, — сказала Гёрликард, и в её голосе было мягкое тепло.

— Я ничего не сделала, — ответила Нейа. — Ему стало плохо. Кухарка снова пересолила похлёбку.

Гёрликард улыбнулась, и её улыбка была тёплой и понимающей, без тени осуждения.

— Кухарка пересолила похлёбку, — согласилась она. — А ты просто оказалась готова. Это и есть разница между теми, кто ждёт, и теми, кто действует.

Нейа молчала несколько секунд, а затем кивнула, и внутри неё что-то окончательно сдвинулось. Она не чувствовала вины. Она чувствовала, что сделала правильный выбор. И это было новое, незнакомое чувство, которое ей нравилось.

— Гёрликард, — произнесла Нейа тихо, не глядя на неё. — Спасибо.

— Не за что, подруга, — ответила Гёрликард, и её голос был мягким. — Я всегда рядом.

* * * * *

Дверь дома в районе Первых Поместий открылась, и Кали Бараха стояла в проёме с тем выражением, которое за эти дни стало менее настороженным и более привычным. На ней была домашняя рубаха и черны брюки, а серебристые волосы были собраны в свободный хвост, и на лице читалась та мягкая усталость, которая бывает после долгой смены.

— Вы снова вместе, — произнесла Кали увидев Гёрликард и её дочь. — Заходите. Я поставила похлёбку на плиту.

Гёрликард шагнула через порог будто была здесь постоянной жительницей дома.

— Госпожа Кали, — произнесла Гёрликард, слегка склонив голову, и её голос был тёплым и уважительным. — Вы выглядите невероятно сегодня. Я заметила это ещё на улице, когда вы открыли дверь. У вас лицо светится красотой.

Кали замерла на мгновение, и её пальцы замерли на засове двери. Она конечно же любила комплименты и часто их слышала от граждан и своего мужа, но со временем слова этих людей стали такими привычными, что уже не отдавались искренностью для неё.

— Не говори глупости, девочка, — сказала Кали, но её голос был мягче, чем обычно, и она отвернулась, чтобы скрыть лёгкое порозовение щёк. — Мне тридцать семь лет, и после двенадцатичасовой смены я выгляжу как мешок с картошкой.

— Тридцать семь! — повторила Гёрликард с искренним удивлением. — Я бы дала вам не больше двадцати пяти. У вас кожа гладкая и руки крепкие, и ни одной морщины на лице. Если бы я не знала, что вы паладин с двумя десятками лет службы, я бы подумала, что вы старшая сестра Нейа.

Нейа посмотрела на Гёрликард с лёгким удивлением, потому что Мама действительно выглядела молодо для своего возраста, но говорить об этом вслух было непривычно. Кали сама не выносила намёков на свой возраст, и отец каждое утро говорил ей, что она красивая и молодая, но от чужого человека это звучало иначе, потому что чужой человек не был обязан говорить такие вещи.

— Ты льстишь, — сказала Кали, но её голос потерял всякую резкость, и она махнула рукой, приглашая их к столу. — Садитесь. Ешьте, пока горячее.

Кали разлила похлёбку по глиняным мискам, и Гёрликард взяла свою ложку с тем спокойным достоинством, которое было у неё всегда.

— Госпожа Кали, это невероятно, — произнесла Гёрликард с искренним восхищением от вкуса еды. — Мясо мягкое, овощи не разварены, и бульон имеет тот самый вкус, который бывает только у того, кто готовит с душой. Нейа говорила мне, что вы готовите, но я не ожидала, что настолько хорошо.

Кали поставила ложку в миску и посмотрела на Гёрликард с тем выражением, которое бывает у человека, услышавшего что-то настолько неожиданное, что мозг не сразу обрабатывает информацию.

— Ты серьёзно? — спросила Кали, и в её голосе прозвучало недоверие. — Нейа, скажи ей, что я готовлю ужасно. Скажи ей про чёрный хлеб и сырое мясо.

— Мама, ты готовишь нормально, — сказала Нейа, не поднимая головы от миски, потому что за эти дни она научилась не поддакивать Маме в её самоуничижении. — Просто Папа готовит лучше.

— Вот видишь, — сказала Кали, указывая ложкой на Гёрликард. — Даже моя дочь не может сказать, что я готовлю хорошо.

— Нейа говорит, что вы готовите нормально, а это уже больше, чем многие могут сказать о своей стряпне, — ответила Гёрликард, и её голос был тёплым и искренним. — А я говорю, что это вкусно. Я пробовала еду во многих домах и тавернах, и ваша похлёбка лучше, чем то, что подают в большинстве заведений Хобурнса. У вас талант, госпожа Кали.

Кали молчала несколько секунд, и её пальцы сжимались и разжимались на ложке. Никто и никогда не говорил ей, что она хорошо готовит, потому что она сама в это не верила, и её муж всегда брал готовку на себя, когда был дома, а это только укрепляло её уверенность в собственной неспособности. Но слова Гёрликард звучали настолько искренне, что внутри Кали что-то дрогнуло.

— Ты странная девочка, Гёрликард, — сказала Кали наконец, и её голос был мягким. — Говоришь вещи, которые никто не говорит.

— Я говорю правду, — ответила Гёрликард с лёгкой улыбкой. — Просто правда иногда звучит непривычно.

* * * * *

На следующий день Гёрликард пришла снова, и на этот раз она принесла с собой небольшой глиняный горшочек, накрытый тканью. Нейа встретила её у порога после смены на стене, где ночной ветер выстудил её до костей, и они вместе вошли в дом.

Кали сидела за столом и массировала свои плечи, морщась от боли, потому что дневная тренировка с новыми оруженосцами оставила в мышцах ту тупую ноющую тяжесть, которая не проходила до утра. Её пальцы впивались в трапеции, но облегчение не приходило, и она тихо шипела сквозь зубы.

— Госпожа Кали, у вас болят плечи, — произнесла Гёрликард, ставя горшочек на стол и подходя ближе. — Позвольте мне помочь.

— Не стоит, — сказала Кали, не прекращая массировать себя. — Это старая проблема. После каждой тренировки, всё пройдёт к утру.

— Не пройдёт, если вы будете разминать мышцы неправильно, — сказала Гёрликард, и её голос был мягким, но настойчивым. — Вы давите слишком сильно и в неправильном направлении. Так вы только забиваете мышцы глубже. Позвольте мне показать.

Кали повернула голову и посмотрела на Гёрликард с сомнением, потому что не привыкла к тому, чтобы чужие люди прикасались к ней. Паладины не позволяли никому вторгаться в личное пространство. Да и как жена она тоже держала дистанцию с мужчинами. Но за эти дни Гёрликард стала не совсем чужой, и её спокойный голос не вызывал тревоги.

— Ладно, — сказала Кали наконец, разворачиваясь на стуле и опуская плечи. — Но будь осторожна, у меня иногда срабатывают рефлексы если я чувствую боль или опасность.

— Обещаю, что не сделаю больно, — ответила Гёрликард, вставая позади Кали и кладя ладони на её плечи.

Для Кали её руки оказались холодными, но не неприятно холодными, а скорее прохладными, и этот холод проникал сквозь ткань рубахи в разгорячённые мышцы. Гёрликард начала медленно разминать плечи Кали, двигая пальцами вдоль трапеций мягкими, уверенными движениями, и Кали невольно выдохнула, потому что напряжение, которое она не могла снять сама, начало отступать под чужими женскими пальцами.

— Вот здесь, — произнесла Гёрликард, и её большой палец надавил на точку у основания шеи, и Кали дёрнулась, но не от боли, а от странного, почти электрического ощущения, которое прокатилось по позвоночнику. — Здесь у вас самый сильный зажим. Вы держите здесь всё напряжение от смены и тренировок, от того, что вы несёте на себе весь дом, пока муж на Стене.

Кали не ответила, потому что слова Гёрликард попали в ту точку, которую она не хотела признавать. Её пальцы сжались на краю стола, и она почувствовала, как мышцы под чужими руками начинают расслабляться, и это было настолько приятно, что она закрыла глаза и позволила себе просто дышать.

Гёрликард продолжала массировать, и её движения становились медленнее и глубже. Её пальцы скользили вдоль позвоночника, разминая каждую мышцу и каждую напряжённую жилу, и с новым прикосновением Кали чувствовала, как тело становится тяжелее и теплее, а мысли начинают замедляться. Но вместе с расслаблением пришло что-то другое, что-то, чего. Кали не ожидала. Её кожа начала покалывать там, где пальцы Гёрликард только что прошли, и это покалывание было не неприятным, а странным, тягучим, и оно распространялось по телу медленными волнами.

— Госпожа Кали, у вас очень сильные мышцы, — произнесла Гёрликард мягким тоном, и её пальцы переместились на лопатки, разминая их круговыми движениями. — Для женщины вашего телосложения это редкость. Вы явно тренируетесь каждый день, и ваше тело отвечает на это. Вы сильная. По-настоящему сильная. Не только как паладин, но и как женщина.

Кали почувствовала, как её щёки снова порозовели, и она списала это на тепло от массажа, потому что кровь приливала к коже, когда мышцы расслаблялись. Но слова Гёрликард вызвали в ней что-то, чего она давно не чувствовала. Ей не говорили, что она сильная как женщина. Ей говорили, что она хороший паладин. Ей говорили, что она хорошая мать. Ей говорили, что она хорошо стирает и шьёт. Но никто не говорил ей, что она сильная именно как женщина. Ведь несмотря на то, что сейчас многие женщины занимают разные должности, редко кто так прямо говорит о их силе как о женщине.

— Хватит льстить, — пробормотала Кали, но её голос был тихим и лишённым всякой резкости. — Лучше скажи, что ты принесла в этом горшочке.

— Мазь, — ответила Гёрликард, не прекращая массировать. — Я сделала её сама. Из трав, которые нашла в окрестностях. Она снимает воспаление в суставах и помогает мышцам восстанавливаться. Я нанесу её на ваши плечи после массажа.

— Ты сама делаешь мази? Ты ведь дочь аристократа торговца. Зачем тебе это? — спросила Кали, и в её голосе прозвучало удивление и слабое подозрение.

— Мой отец научил меня многому, а тот научился многому у других, — ответила Гёрликард, и её пальцы снова надавили на ту точку у основания шеи, и Кали снова дёрнулась от странного ощущения, которое прокатилось по всему телу. — Торговцы должны знать травы и их свойства. Это помогает в дороге, чтобы оценить товар и его стоимость.

Кали не стала задавать больше вопросов, потому что тело было слишком расслабленным, а мысли текли медленно и лениво. Она просто сидела и позволяла чужим пальцам разминать её плечи, и внутри неё нарастало то странное покалывание, которое она не могла объяснить. Ей было тепло. Ей было очень приятно. И ей было немного стыдно, что ей так приятно от прикосновений девочки возраста её дочери, потому что муж был далеко, и она не помнила, когда кто-то в последний раз прикасался к ней с такой заботой.

(Это просто массаж. Просто расслабление мышц. Ничего больше. Но почему мне так тепло? Почему я не хочу, чтобы она прекращала? Это глупо. Мне тридцать семь лет. Я великий паладин. Я не должна… это просто массаж.)

— Госпожа Кали, — произнесла Гёрликард, и её голос стал практически шёпотом у её уха. — Вы заслуживаете того, чтобы кто-то заботился о вас. Не только вы заботились обо всех. Вы тоже имеете право на отдых. На прикосновение и заботу. На то, чтобы кто-то сказал вам, что вы красивая и сильная, и не ждать, пока муж вернётся со Стены, чтобы услышать это.

Кали почувствовала, как её горло сжалось, и она сглотнула, потому что слова Гёрликард задели ту струну, которую она давно не трогала. Её пальцы разжались на краю стола, и плечи окончательно опустились, и она позволила себе просто дышать, сидеть и чувствовать женские руки на своей спине и плечах.

— Ты говоришь опасные вещи, девочка, — сказала Кали, и её голос был хриплым.

— Я говорю всегда правду, но она всегда звучит странно для людей. — ответила Гёрликард, и её пальцы переместились на шею Кали, разминая её мягкими движениями. Кали почувствовала, что не только усталость уходит, но и приходит какое-то странное удовольствие вынуждая её тело слабо дрожать.

* * * * *

Вечером следующего дня Гёрликард снова пришла к ним домой после того как ушла, чтобы с Нейа провести время, и Кали встретила её уже без прежней настороженности. Она даже улыбнулась, когда увидела эту странную девочку в их доме.

— Заходи, — сказала Кали, отступая в сторону. — Я приготовила тушёное мясо с овощами. Гёрликард, ты должна попробовать и сказать честно, как тебе.

Гёрликард вошла и села за стол, и Кали поставила перед ней миску с тушёным мясом, и её пальцы слегка дрожали, потому что она ждала оценки. Гёрликард взяла ложку, отпила бульон, откусила кусок мяса, и её красные глаза расширились.

— Госпожа Кали, — произнесла Гёрликард, и её голос был полон искреннего восхищения. — Это лучшее тушёное мясо, которое я ела за последние несколько месяцев. Мясо тает во рту, овощи не разварены, и соус имеет тот самый глубокий вкус, который бывает только тогда, когда человек готовит с любовью.

Кали замерла с ложкой в руке и посмотрела на Гёрликард, и её губы дрогнули, и она не смогла сдержать улыбку.

— Ты правда так думаешь? — спросила Кали, и её голос был тише обычного.

— Я не умею лгать о еде, — ответила Гёрликард, и она действительно не умела, потому что вампир мог есть что угодно и не чувствовать разницы в человеческой еде. Правда Дракула просто мог игнорировать плохую еду и сожрать сырое мясо из человека. — У вас талант, госпожа Кали. И я не понимаю, почему Нейа не сказала мне об этом раньше.

— Потому что она готовит нормально, а не хорошо, — сказала Нейа из-за своей миски, не поднимая головы.

— Нейа, — произнесла Кали, и в её голосе прозвучала та мягкая строгость, которая была у неё всегда. — Ешь и не умничай.

После ужина Гёрликард снова предложила Кали массаж, и Кали согласилась быстрее, чем в прошлый раз, потому что её плечи снова болели после смены, и она помнила, как хорошо было вчера. Гёрликард встала позади неё и положила ладони на её плечи, и Кали закрыла глаза, и её тело расслабилось почти мгновенно, потому что оно запомнило эти прикосновения и ждало их.

Гёрликард массировала медленно и уверенно, и её пальцы находили те самые точки, которые болели, и разминали их, и Кали чувствовала, как напряжение уходит, а вместе с ним приходит то странное покалывание, которое становилось сильнее с каждым разом. Её кожа горела там, где пальцы Гёрликард только что прошли, и это горение было приятным, тягучим, и оно распространялось по телу, и Кали не хотела, чтобы оно прекращалось.

— Госпожа Кали, у вас невероятно красивая линия плеч, — произнесла Гёрликард мягким тоном, и её пальцы скользнули вдоль ключиц Кали. — Широкие, сильные, и при этом изящные. У вас тело воина, но в нём есть та красота, которая бывает только у женщин, которые знают себе цену.

Кали почувствовала, как её дыхание сбилось, и она списала это на расслабление, на то, что мышцы отпускают напряжение и тело реагирует на это. Но внутри неё шевельнулось что-то другое, что-то, чего она не чувствовала много лет. Ей было приятно слышать эти слова. Ей было приятно чувствовать чужие руки на своей коже. И ей было страшно, потому что она не понимала, почему ей так приятно.

— Т-ты снова льстишь мне, девочка. Не стоит так играться со мной. — сказала Кали, и её голос был хриплым.

— Я говорю правду, — ответила Гёрликард, и её пальцы переместились на шею Кали, и Кали невольно откинула голову назад, подставляя горло, и это движение было инстинктивным, неосознанным, и она не поняла, почему сделала это, пока не почувствовала, как пальцы Гёрликард коснулись её кожи на шее, и по всему телу прокатилась волна тепла.

(Это просто массаж. Просто расслабление. Ничего больше. Но почему моё тело так реагирует? Почему мне хочется, чтобы она не прекращала? Это глупо! Я взрослая женщина! У меня дочь и муж! Я не должна чувствовать это по отношению к девочке. Но почему мне так хорошо? Почему я не чувствовала этого так давно? Эти маленькие руки знают, где мне больно, и убирают эту боль. Почему я не могу просто наслаждаться этим без стыда?)

— Госпожа Кали, — произнесла Гёрликард, и её голос стал тише, и её пальцы замерли на шее Кали, не двигаясь, просто касаясь. — Вы не должны стыдиться того, что вам приятно. Вы заслуживаете заботы. Вы заслуживаете прикосновения. Вы заслуживаете того, чтобы кто-то сказал вам, что вы красивая, и не уходил на Стену на три месяца.

Кали почувствовала, как её глаза защипало, и она моргнула, и слеза скатилась по щеке, и она быстро стёрла её тыльной стороной ладони, потому что паладины не плачут. Но внутри неё что-то треснуло, и это было не больно. Это было облегчение.

— Ты говоришь всё время странные вещи, Гёрликард, — сказала Кали, и её голос дрожал.

— Правда иногда опасна. Но это не значит, что её не нужно говорить. Ведь боль может стать сильней, когда вы её игнорируете. Медленно и верно она станет будто ядом в теле, который может уничтожить тело. — ответила Гёрликард, и её пальцы снова начали двигаться, разминая плечи Кали медленными, уверенными движениями.

Кали закрыла глаза и позволила себе просто расслабиться.

Нейа сидела за столом и смотрела на Маму и Гёрликард, и внутри неё было странное чувство. Ей было хорошо видеть, как Мама расслабляется, как она улыбается. И ей было хорошо знать, что Гёрликард рядом. Что она говорит Маме те слова, которые Нейа не умела сказать. Что она делает то, чего Нейа не умела делать. Но в тоже время она беспокоилась что это может привести к чему-то опасному.

http://erolate.org/book/285/33982