Готовый перевод A Midsummer's Saga / Сага о разгаре лета: Глава 20. Затишье

     «В Бехеме тихо, только когда его обитатели не спят, – подметила Габриэль. – Ночью цикады не дают услышать даже собственные мысли, а перед рассветом начинают щебетать сотни маленьких птиц».

     Следовательно, Габриэль удалось крепко поспать только несколько часов, но даже так она чувствовала себя более отдохнувшей, чем за последний месяц. Конечно, мышцы ног и спины болезненно ныли, ведь вчера им пришлось удерживать на себе целое её тело, но эта боль связана с испытанным удовольствием, поэтому Габриэль широко улыбнулась.

     Когда первые лучи солнца упали в окно её комнаты, Габриэль тут же проснулась готовая к действиям. Не теряя ни минуты, она надела чистое платье (мысль пойти к Пауле в заляпанном спермой платье заманчива, но гадкая) и побежала вниз. Её целью были гужевые повозки у кладовой. Технически, там должен дежурить охранник, старый солдат, но сейчас его не видать (вероятно, этой ночью он пошёл гулять с остальными в проездной башне).

     В дворе стояло шесть повозок, тяжёлые и громоздкие штуки на прочных колёсах, что покрыты толстой тканью. Габриэль убедилась, что вокруг никого нет, подняла полог задней и заглянула внутрь. Там оказалось много больших джутовых мешков, тыканье которых показало, что внутри зерно, бобы или корнеплоды. Габриэль залезла в повозку. Мешки в основном сложены таким образом, чтобы равномерно распределить вес, но не слишком аккуратно. Идеально.

     Она снова вышла во двор и направилась к башне с темницей. Входная дверь закрыта наглухо. Габриэль заглянула в окно. Видимо, Додо успел проснуться, ведь он занял своё обычное место караула, что его тело полностью перекрывало проход, ведущий к лестнице.

     Габриэль обогнула угол башни и вошла в сад часовни, где заметила окна темницы и остановилась у ближайшего из них. Прутья решётки окна располагались на столь низком уровне, что ей пришлось присесть перед выпуклой нишей (достаточно большой, чтобы сидеть в ней), чтобы дотянуться до них и заглянуть внутрь.

     Аэрин спал на спине, раскинув конечности во все стороны и прикрыв рукой свои глаза. Габриэль легла на живот, положила подбородок на руки и какое-то время наблюдала за ним, покачивая в коленях то одной, то другой ногой.

     «Какой ленивый мальчик, проспать настолько прекрасное утро».

     Она подумывала окликнуть его, но это окно и так достаточно хорошо изолировано от внешнего двора тисами и можжевельником. Спешить некуда, у неё ещё будет возможность. Габриэль считала, что сможет поговорить с ним незамеченной даже после полудня. Пусть он немного поварится в ожидании её. Нельзя навещать парня на следующее же утро, особенно если ты принцесса.

     Паула вернулась около полудня, покинув город так быстро, как это было возможно. На этот раз Габриэль была рада пообедать с ней. А как иначе, если она втайне восторжествовала над её противной светлостью самым возмутительным из возможных способов. Поэтому Габриэль чувствовала себя непобедимой и неуязвимой, когда наблюдала за Паулой с крошечной кривой улыбкой, пока та разговаривала с Клементом и Пелагием.

     – Празднование прошло успешно, миледи? – спросил священник.

     – Ох, вы же знаете горожан. Для них это просто повод напиться и потанцевать. В мои дни люди знали, что в такой день прежде всего нужно воздать почести богам.

     – Истину говорите, истину.

     – Настоящий смысл середины лета утерян. Неистовое рвение заменено фейерверками. Фейерверками! От этих проклятых штук у меня снова разболелась голова. Я настояла, чтобы они остановили шоу на полпути, но все были слишком пьяны, чтобы обратить на меня внимание!

     Пелагий не знал, смеяться ему или сочувствовать, поэтому испустил обычный сдавленный вздох, который можно было интерпретировать как и одно, так и другое. Габриэль не имела такой дилеммы, поэтому она едва сдерживала смех. В этом и была вся Паула – пытаться растоптать даже немного веселье, которое люди ждали месяцами, ведь сама мысль о нём вызывает у неё головную боль.

     В помещение робко вошёл солдат и что-то прошептал Клементу. Управитель извинился и поспешил прочь от стола (его связка ключей звенела на каждом шаге). Паула же повернулась к Габриэль.

     – А вы, юная леди, – заговорила она медовым голосом. – Наслаждались своим праздником середины лета?

     – Да, миледи, – Габриэль посмотрела прямо в её крошечные блестящие глаза и нацепила на лицо выражение предельной невинности. – Отец Пелагий провёл в часовне прекрасную церемонию. Меня переполнил такой жар, что долгое время я не могла уснуть. Я чувствовала прикосновение богов, словно они вошли в меня, и выкрикивала в ночь их имена.

     Глаза Паулы прищурились, что уже могло считаться достижением, каким бы малым оно ни было. Она не понимала, какую игру вела Габриэль, но явно чувствовала, что дело не к добру.

     – Вот как? – повысила голос Паула. – И что это были за боги?

     – Ох, – Габриэль покрутила в руке кружку с водой. – Разные божества приходили ко мне. Готье, несправедливо страдающий. Иолай, молодой воин. Геноморф, страстный, – с рассеянной улыбкой она поставила кружку на стол и совсем немного наклонилась к Пауле. – Гермотим, сводящий счёты^[1].

     Паула отложила салфетку, которой вытиралась, и собралась ответить, как тут к ним поспешно вернулся Клемент.

     – Миледи. Посланник у проездной башни сообщил, что из Контарии прибывают новые раненые. Боюсь, новости не из лучших.

     «Так держать, заводчики коней! Покажите тому куску дерьма без шеи, где раки зимуют!» – Габриэль не смогла подпрыгнуть, поэтому ей осталось только моргнуть от радости. Паула же хлопнула открытой ладонью по столу:

     – Что случилось?

     Если обобщить дальнейший рассказ, то произошло следующее. Титулус решил снова пойти на тот же риск, когда он потерпел поражение, и увёл кавалерию от пехоты, чтобы спровоцировать контарианцев на атаку. Очевидно, так они и сделали, разве что на этот раз Титулус идеально выполнил свои манёвры и врезался прямо в их фланг, размахивая штандартами и лязгая доспехами.

     Но контарианский отряд уподобился стрекозе, ведь когда возникла опасность, он двигался как один и мгновенно бросился в бегство. Перед Титулусом они отступили, и после первой стычки его атака пришлась по пустому месту, ведь враг успел скрыться в лесу. Многие харменцы воодушевились видом сверкающих пятами контарианцев и последовали за ними, уже смакуя вкус победы.

     Что стало фатальной ошибкой. Быстрое отступление контарианцев никоим образом не было беспорядочным, а их небольшие группы начали кружить вокруг, изолируя и уничтожая своих преследователей. Когда под конец дня подвели итоги, то такой большой риск принёс Титулусу больше потерь, чем контарианцам. С наступлением ночи его армия перегруппировалась в меньшем количестве, а контарианцы по-прежнему оставались вне его досягаемости: всегда рядом, но неуловимые, и только смех в темноте.

     Такую историю посланник рассказал Клементу, а он – Пауле. Леди Бехема слушала её с растущей яростью и в конце разразилась тирадой в адрес лесных варваров, слабовольных солдат и грядущего гнева богов. Пелагий и Клемент сразу бросились её успокаивать. Лишь спустя десять минут её гнев стих до обычного уровня.

     – Нужно принять лекарство от головной боли… вы только представьте, в какую грязь мы упадём лицом, если проиграем эту войну!

     Под влиянием момента, когда наступило затишье после шторма, Габриэль решила, что сейчас самое время прощупать почву относительно Аэрина и, возможно, подкинуть идею Пауле.

     – Но разве это так сильно скажется на Бехеме, миледи? – заговорила она. – Почему бы не открыть торговые пути, освободить пленника и зажить как раньше?

     – Это вопрос уважения, девочка! Они посчитают нас слабыми! Неужели не понимаешь?

     После такого пронзительного крика Паула встала из-за стола и удалилась в свои покои.

     «Тогда ладно, – подумала Габриэль. – Не стоило надеяться, что чудовище под маской стервозной леди этого замка пощадит его жизнь^[2]. Но хотя бы попробовать стоило. К тому же риск небольшой. Сейчас все в комнате слишком взволнованы, чтобы заметить моё упоминание Аэрина».

     На всякий случай Габриэль быстро окинула комнату взглядом и, не заметив блеск в глазах Клемента, покинула комнату. Она провела столько времени в Бехеме, но запамятовала, что этот мужчина замечал абсолютно всё.

     ––––––

     Примечания:

     1. В английском варианте здесь было выражение «Gods of my idolatry» из «Ромео и Джульетта» Акт 2, Сцена 2. Перевод на русский этого произведения упустил такой момент, поэтому и мне особо не на что ссылаться. Кусок, о котором идёт речь:

Не клянись ничем

Или клянись собой, как высшим благом,

Которого достаточно для клятв.

     Готье. Из Википедии: Святой Вальтер Понтуазский (Готье, 1030-1099) – французский святой XI века. Преподавал философию и риторику, принял постриг в монастыре Ребэ-ан-Бри. Есть история, что когда он был послушником, то сжалился над заключённым в монастырской тюрьме и помог ему сбежать.

     Иолай. Герой греческой мифологии, возлюбленный Геракла.

     Геноморф. Как считается, за страсть отвечает гормон эндорфин. Слово эндорфин – это сокращение от «эндогенный морфин». Если взять некоторые части из этого слова и немного переделать, то получится «геноморф»! Худшая игра слов во всей книге.

     Гермотим. Из всех грязных историй, о которых рассказывает Геродот в своей «Истории», самая грязная – та, где евнух Гермотим отомстил человеку, который его кастрировал. Спойлер: он отрубил много яиц.

     2. «Богемская рапсодия» идёт всё дальше и дальше.

http://erolate.org/book/2946/285765