Внутри заброшенного дома воздух дрожал от их дыхания — горячего, рваного, живого. Всё, что они знали всю жизнь — боль, контроль, жертва — вдруг стало ненужным, чужим, далёким.
Конан прижалась спиной к холодной стене, выгнула спину, подалась бёдрами вперёд — неумело, почти отчаянно, как человек, который впервые за много лет позволил телу хотеть. Её глаза были влажными, огромными, полными чего-то, чему она сама не могла дать имени. Страх? Надежда? Боль, которая вдруг обернулась теплом?
Итачи подошёл вплотную. Без слов. Без предупреждения. Просто освободил себя и вошёл в неё — резко, глубоко, одним движением, будто хотел пробить все стены, которые они оба выстроили вокруг своих душ.
Она вскрикнула — коротко, надломленно, почти по-детски. Этот звук родился где-то очень глубоко внутри, там, где она давно похоронила всё человеческое. Её тело содрогнулось, обхватило его жаром, влагой, дрожью. Слёзы — горячие, быстрые — покатились по щекам, смешиваясь с каплями дождя, которые всё ещё стекали с волос.
Он начал двигаться. Медленно сначала — словно боялся сломать её, сломать себя. Но потом ритм ускорился, стал жёстче, настойчивее. Каждый толчок — как удар, как признание, как крик всего, что они потеряли.
Конан цеплялась за его плечи, ногти впивались в кожу сквозь мокрую ткань. Она не стонала — она плакала навзрыд, тихо, беззвучно, потому что слёзы были единственным языком, который у неё ещё оставался.
Итачи наклонился к её уху, голос дрожал — впервые за столько лет он позволил ему дрожать.
— Родишь от меня ребёнка?.. — спросил он, и в этих словах было всё: вина, тоска, надежда, отчаяние, любовь, которой он так и не научился называть по имени.
Она замерла на мгновение. Потом всхлипнула — громче, горше. Слёзы текли не переставая.
— Да… — выдохнула она, задыхаясь. — Да… пожалуйста… Я хочу… хочу, чтобы из меня… из нас… что-то живое…
Её голос сорвался. Она уткнулась лицом в его шею, плача и целуя мокрую кожу одновременно — жадно, неумело, отчаянно.
Итачи прижал её сильнее. Движения стали яростными, почти болезненными — он входил до предела, до самого сердца, будто хотел оставить в ней частичку своей души. Его пальцы сжимали её грудь, бёдра, талию — не для удовольствия, а чтобы убедиться: она здесь. Настоящая. Живая.
Когда он кончил — мощно, долго, до дрожи в коленях — она почувствовала это внутри себя как взрыв тепла, как обещание, как прощение. Оргазм накрыл её следом — такой сильный, что она закричала в его плечо, заглушая рыдания. Тело содрогалось волнами, ноги подкашивались, а внутри всё пульсировало, принимая, удерживая, не желая отпускать ни капли.
Они стояли так — соединённые, мокрые от слёз, пота и дождя, тяжело дыша. Он не выходил из неё сразу. Просто держал. Просто был.
А потом мысль — тихая, ясная, как лезвие:
«Я убил свой клан. Значит, я же могу дать ему новую жизнь».
Он снова стал твёрдым внутри неё почти мгновенно. Развернул её лицом к стене, прижал, вошёл снова — медленно, глубоко, с какой-то новой, почти благоговейной нежностью.
— Я нашёл цель, — прошептал он ей в волосы, голос дрожал от эмоций, которые он всю жизнь прятал. — Я хочу… чтобы ты родила мне сына. Дочь. Сколько угодно. Чтобы кровь Учиха… жила. Чтобы то, что я отнял у мира… вернулось через тебя.
Конан плакала тише. Уже не от боли. От чего-то огромного, светлого, пугающего.
— Я буду… — шептала она между всхлипами. — Я буду хорошей матерью… обещаю… Только не уходи… не сейчас…
Но он знал. Знал, что должен уйти. Что эта ночь — не конец пути, а начало очень долгого искупления.
Он брал её снова и снова — в разных позах, жёстко, нежно, отчаянно. Каждый раз, когда он кончал внутри, он целовал её мокрые щёки, шептал что-то бессвязное — извинения, благодарности, клятвы. А она отвечала слезами и объятиями, и каждый её оргазм был похож на тихий крик души, наконец-то выпущенной на свободу.
Когда всё закончилось, она сидела на полу, прижавшись к нему, дрожа всем телом. Он гладил её волосы — медленно, бесконечно нежно.
— Я вернусь, — сказал он тихо, почти сломленным голосом. — Когда будет время. Когда пойму, что достоин.
Она кивнула, не поднимая лица. Слёзы всё ещё текли.
А потом он встал. Одевался молча. Посмотрел на неё последний раз — на женщину, которая только что приняла в себя всю его тьму и всю его надежду.
И вышел под дождь.
Деревня Дождя плакала вместе с ней. Но в этом плаче теперь звучала новая нота — слабая, едва слышная, но живая. Нота будущего, которое они вдвоём только что начали писать кровью, слезами и невысказанной любовью.
http://erolate.org/book/438/39698
Готово:
