Готовый перевод Garden of May / В майском саду [Конец]: 118

Глава 118

— …Я, э-э, дал обещание, не соответствующее моему положению. Во время игры.

— Ривер… Неужели ты меня не помнишь?

Ах вот оно что.

Теодор пристально посмотрел на Ривера Росса. С его-то правильным характером он вряд ли мог пообещать что-то грандиозное; в лучшем случае это было туманное обещание вроде «помогу в любой беде». Ну или, как это бывает у пяти-шестилетних детей, они могли в шутку пообещать друг другу пожениться.

Уголки глаз Ривера Росса опустились, всем своим видом показывая, что продолжать ему неловко. Теодор с улыбкой оторвался от спинки стула и легонько хлопнул своего сержанта по предплечью — мол, это шутка, нечего так напрягаться.

Болтовня о довоенной жизни прогоняла холод, пропитавший до самых костей. Чем в более экстремальные условия они попадали, тем важнее было сохранять связь с нормальной жизнью. Как ради сохранения человечности, так и ради жизни после войны.

По крайней мере, до Одерна это еще было необходимо.

— …Наконец-то, через два дня на рассвете.

— Да. Добрались немного раньше, чем планировали.

Теодор встал со стула и налил воды в жестяную кружку. Смочив пересохшее от битв горло, он вскрыл аккуратно лежавший на столе конверт. Внутри были координаты — результаты тщательного наблюдения разведсамолетов за линией фронта, пока шли напряженные бои с переменным успехом.

Он принялся сверять координаты с разложенной на столе картой, а затем, словно только что вспомнив, сказал Риверу Россу:

— Выдвигаемся через четыре часа. Иди, поспи хоть немного.

— Есть.

Отдав честь, Ривер Росс не вышел сразу, а слегка замялся. Он заметил, как на жесткой военной рубашке герцога медленно проступает кровавое пятно. На его взгляд, первая помощь была оказана правильно. Да и бинт был затянут так безупречно, что хоть в военный учебник помещай.

Значит ли это, что рана майора глубже, чем кажется? Не стоит ли позвать военврача, пока не остался огромный шрам? В этот момент он замешкался, пытаясь своим правильным умом придумать подходящее решение.

Почувствовав заминку подчиненного, Теодор спросил, не оборачиваясь:

— Есть что сказать?

— Никак нет.

— Кажется, хочешь что-то сказать. Говори.

Ривер Росс подавил вздох. Это было превышение полномочий, за которое он вполне заслуживал выговора за дерзость. И все же.

— …После взятия опорного пункта прошу вас думать сперва о собственной безопасности, майор.

— …

— Знаю, что это дерзкая просьба, но у пуль нет глаз. Боюсь, что так… вы можете пострадать.

Лишь тогда Теодор, опиравшийся на стол, слегка выпрямился. Повернув голову, он увидел Ривера Росса, у которого от напряжения аж шея и плечи одеревенели. Сказал всего пару слов, а вытянулся так, будто совершил смертный грех.

Видимо, даже в глазах этого правильного вояки недавний стиль ведения боя его командира выглядел весьма рискованным. Теодор подавил усмешку, высчитал и нанес на карту еще несколько координат. Отложив перьевую ручку, он неторопливо произнес:

— У человеческих поступков всегда есть цена, сержант Росс. Ничего не делается без расчета.

— Даже то, что вы спасли мне жизнь?

— Да. Этой ценой я купил твою преданность.

— Я бы пошел за вами и без этого, — нерешительно, но упрямо возразил Ривер Росс. — К тому же, раз фронт расширили до Милана, вы можете получить орден и без операции по захвату базы. Выгода слишком мала по сравнению с тем риском, на который вы идете. Думаю, на этом этапе вам лучше вернуться в штаб.

Предложение Ривера Росса было разумным. Если бы его целью были военные заслуги и ордена, ему бы следовало отступить в тыл прямо сейчас.

Вернуться на место игрока, двигающего фигуры на шахматной доске, отправлять солдат в наступление шеренгами, словно расходный материал, а самому сидеть в безопасной резиденции и ставить печати на документах. Иногда брать с собой военных корреспондентов и делать пару снимков — вот и все.

Высшие офицеры часто именно так зарабатывали свои заслуги. Не то чтобы он этого не знал. Просто не мог так поступить. С самого начала, отправляясь на войну, он преследовал лишь одну цель.

Чтобы Ванесса и ее ребенок вошли в Баттенберг в идеальных, лучших, чем у кого-либо, условиях. Чтобы рожденный ею ребенок, независимо от пола, унаследовал все его состояние и стал наследником герцога без единого пятна на репутации.

И чтобы посеять в обществе Инграма чувство долга, достаточное хотя бы для того, чтобы переписать устаревшие законы.

— Все, что я могу сделать — это лишь поднять этот вопрос в парламенте.

— Этого достаточно.

— …Ты вправду уверен, что они в Амьене.

Документ, составленный самим Теодором и подписанный королем, с самого начала предполагал отсутствие «герцога Баттенберга». Ставкой в этой игре была его собственная жизнь, поэтому то, чего он желал, всегда было больше, чем просто победа.

Теодор стер из памяти пронзительный голос короля и заговорил:

— На открытии военного госпиталя кто-то бросил в трибуну нечистоты. Помнишь?

— Да, конечно… Разве такое забудешь?

Простодушное лицо Ривера Росса вмиг побледнело и окаменело. Словно одно лишь воспоминание об этом было ужасным оскорблением.

— Не дайте обмануть себя мошенничеством эрманцев!

Конечно, до высокой трибуны, где стоял герцог, грязь не долетела. Но репортеры множества газет стали свидетелями этого. Свидетелями катастрофы, разразившейся именно в тот момент, когда госпиталь, в который Баттенберг годами вкладывал огромные деньги, наконец предстал во всем своем величии, а раненым ветеранам обещали еще больше медицинской поддержки.

Виновного схватили на месте, но спустя несколько часов отпустили — целым и невредимым. Ровно с того дня недоверие к выходцам из Эрмана во главе с Баттенбергом стало заметно слабеть.

— Нужен был лишь незначительный толчок.

— …Что?

— Повод напомнить горожанам, на чьи деньги созданы все те социальные гарантии, которые они воспринимают как должное.

Двести лет назад, начиная с изгнания Баттенбергов, Инграм начал активно принимать эрманских аристократов. Они органично влились в высший свет, распространяя эрманскую культуру, пристраивали своих детей к королевскому двору и в итоге взяли под контроль Палату лордов.

Когда накатывает новая волна, кого-то неизбежно смывает. Для одних ветер перемен стал шансом, но некоторые семьи, державшиеся лишь на былой славе, оказались оттеснены на задний план и лишились даже своих прав при дворе.

Семена недовольства и конфликтов были посеяны еще в те давние времена. Словно гной, зреющий под с виду чистой кожей. Именно из-за этой скрытой подоплеки с началом войны в обществе так быстро вспыхнули антиэрманские настроения.

Именно поэтому. Десятки школ, сиротских приютов, больниц и благотворительных фондов… «Заботиться о земле, на которой пустил корни» — таково было старинное правило семьи, но именно личное чутье и расчет герцога позволили расширить и сохранить все это в таких масштабах.

Ведь война рано или поздно должна была начаться.

Так или иначе, пока негативные статьи о высокопоставленных эрманских аристократах пошли на спад, однопенсовые бульварные газетенки наперебой начали публиковать новые спецвыпуски.

Пекарь Ганс, в одночасье потерявший работу; Питер, разлученный с женой и трехлетней дочерью из-за указа о депортации; мисс Роуз, избитая на улице просто за то, что «выглядит как иностранка»… Бесчисленные интервью, заставляющие задуматься о том, как тяжело стало жить в Инграме ни в чем не повинным эрманцам.

— Поначалу это не возымеет большого эффекта. Люди будут продолжать тыкать пальцем, свято веря в свою правоту. Но кто-то начнет сомневаться и вдруг осознает.

— …

— А не клеветали ли мы все это время на невинных? И не является ли истекающая кровью туша подвешенного зверя на самом деле овцой, которая отрывала от себя куски мяса, чтобы накормить нас?

— …

— С этого момента они начнут разделять общее чувство вины.

Что было дальше, Ривер Росс знал и сам. Горожане толпами потянулись к резиденции герцога Баттенберга.

Сначала человек десять, на следующий день — сотня, а потом столько, что они заполнили всю площадь Грови. Каждый день на железной ограде резиденции оставляли цветы и синие флотские ленты с пожеланиями благополучного возвращения. Как раз в этот момент его командир, видимо, вспомнив ту же картину, слабо улыбнулся.

— Норман замучился все это убирать.

— …

— Такова уж природа чувства долга. Оно накапливается незаметно для самого человека.

Взгляд Теодора на миг похолодел, но тут же вновь стал безмятежным, словно ничего не было.

— Так и меняют общественное мнение. Тот человек от начала и до конца был частью моего плана.

Он чуть потер сигарету о пересохшие губы. Вспыхнул огонек, и в рассеивающемся дыму растворился его вздох. Конечно, лучше всего было бы выжить в этом аду.

В таком случае он придумал бы более осторожный и естественный план. Но как человек, стоящий на передовой, может быть абсолютно уверен в том, что останется жив?

Действовать, исходя из вероятности собственной смерти, было куда эффективнее. И раз уж он пошел на такой риск, общество должно было оплакивать его гибель с размахом.

Чем обычнее гражданин, ради спасения которого он рискнул жизнью, чем грандиознее его прошлые боевые заслуги и чем большей потерей люди сочтут его смерть, тем прочнее станет мир, в котором предстоит жить той женщине и ее ребенку.

— …Тогда зачем вы рассказываете это мне? Если вы вот так все выложите…

На лице Ривера Росса теперь читалась полная растерянность. И это естественно. Никто не сочувствует расчетливым ублюдкам. Теодор хотел, чтобы в случае его смерти никто не горевал. А если и будут горевать, то недолго.

На самом деле он воспринимал Ривера Росса скорее как верного армейского пса. Так что это можно было считать чувством вины за то, что бросаешь прирученное животное.

— Можешь идти, сержант Росс.

Лишь оставшись один, Теодор медленно сбросил маску напускного спокойствия. Как тщательно все ни просчитывай, война всегда рушит любые прогнозы. Оглядываясь назад, он понимал, что не было ни единого момента, когда он был бы в чем-то абсолютно уверен. Теодор лучше других знал: то, что он добрался сюда живым — уже само по себе чудо.

— …

Он поднял снятый ранее китель. Длинные пальцы, изуродованные гноящимися ожогами и мозолями, нащупали плотный внутренний карман. Осторожно, чтобы не испачкать вещь сукровицей из собственных ран, он достал портрет.

В тусклом свете масляной лампы глаза Ванессы, смотрящей прямо перед собой, казалось, сощурились в улыбке.

— …

«Ощущение близости смерти всегда пробуждает волю к жизни. Но это не клятва во что бы то ни стало выжить и заполучить тебя. Просто…»

Ему хотелось верить, что у него еще осталось хоть что-то. «Для тебя, для твоего ребенка». Что он еще успеет хоть как-то их обезопасить.

http://erolate.org/book/98/11972