Однажды я услышал, будто фильм «Скотт Пилигрим против всех» испортил целое поколение женщин.
Если оставить в стороне, насколько безумно оскорбительно это звучит, я всё же считаю, что тему стоит немного развить. Потому что... как насчет парней? Сколько парней слепили свою личность по образу и подобию этого фильма? Скольким девушкам пришлось столкнуться с фазой в духе: «Ха-ха, ты не моя подружка»? Сколько отношений прошли через сюжетную арку: «Я просто парень с инструментом и душевной травмой»? Или, что еще хуже: «Я — главный герой, вокруг которого вертится мир»?
Но та фраза запала мне в душу - не потому, что она правдива, а потому, что я понимал, о чём это. По той же самой причине люди костерят Холдена Колфилда, боготворят Коня БоДжека или пишут статьи на «Medium» о том, как Чендлер Бинг в одиночку сломал понятие мужественности. Нам всем нужно кого-то винить в том, какими мы стали. И если этот кто-то - вымышленный персонаж, тем лучше.
И я могу рассуждать об этом со знанием дела, потому что описываю себя. Я - один из тех парней, которых испортил «Скотт Пилигрим». Черные джинсы. Футболки с принтами. Раскладушка, которая держится на честном слове и изоленте. Тщательно выпестованный образ отстраненного саркастичного типа, за которым скрывается пугающая неспособность установить контакт с людьми. Полный набор.
Я упоминаю об этом не потому, что это так уж важно само по себе, а потому, что именно об этом я думал, когда зашел в закусочную и понял: я официально угодил в первый акт инди-фильма о взрослении. Ну, вы знаете такие. Тот момент, когда главный герой достигает эмоционального дна и возвращается в родной город. Там всегда идёт дождь, всегда подают обед в закусочной и на фоне звучит какая-то зловещая акустическая гитара, будто мелодию сочинил парень, которого однажды бросили, и он так и не оправился.
Закусочная оказалась не так уж плоха.
Это была первая дельная мысль после лирического отступления о Скотте Пилигриме. Здесь было чисто, тихо и пахло старым фритюрным маслом и слегка подгоревшим кофе - судя по всему, излюбленный аромат всех забегаловок к северу от линии Мейсона - Диксона. Стены были обшиты сосновыми панелями, кругом висели выцветшие вывески «Кока-Колы», а в углу стоял треснувший музыкальный автомат, который точно видел как минимум один развод.
Официантка знала моего отца по имени. Он ее - нет. Вероятно, это была какая-то метафора. Я слишком страдал от джетлага - или «реинкарнационного лага»? — Чтобы понять, какая именно.
Чарли - теперь, полагаю, «папа», потому что какого черта я заставлял себя называть его по имени? — Заказал фирменный бургер. Я повторил за ним, то ли из вежливости, то ли повинуясь инстинкту, а может, просто по инерции. Я осознанно пребывал в этом теле сколько... шесть часов? Восемь? Казалось невежливым проявлять самостоятельность мышления слишком рано. Впрочем, это не помешало мне нахмуриться и выковырять из бургера лук и маринованные огурцы. Потому что в какое бы время или в какое бы воплощение я ни попал, я никогда не опущусь до поедания маринованных огурцов.
Меню, судя по всему, не менялось с девяностых. Музыка - тоже. Из жестяных динамиков автомата доносилась «Come as You Are», и я барабанил пальцами в такт, пережевывая картошку фри. Снаружи мир был пасмурным, серым и влажным от дождя. Внутри мой отец препарировал пакетик сахара с таким усердием, какого я ещё никогда не видел у мужчины по отношению к сахарозаменителю.
Он почти ничего не говорил. Я тоже. И, честно говоря, меня это не беспокоило.
Он был тихим человеком. Не в том суровом, в стиле деревенского шерифа :«не лезь в мой город», который люди порой ошибочно считают достойным восхищения. Скорее... он так и не понял, как быть полноценной личностью в окружении других людей, и в конце концов бросил попытки — мягко, постепенно, подобно эрозии почвы.
Так что он был из моих. Просто собрат-интроверт, пытающийся идти по жизни, не привлекая лишнего внимания. Разве что старше, чуть шире в плечах и примерно на 60% больше усов.
Какое-то время мы сидели в тишине. Отец смотрел в окно, сцепив руки в замок. Я все еще занимался извлечением огурцов.
Музыка сменилась. Теперь автомат затянул «Smells Like Teen Spirit». Видимо, кто-то решил, что в закусочной на Северо-Западе по закону положена «Нирвана» на репите, поэтому зарядил в аппарат альбом «Nevermind» и счел дело сделанным. Курт Кобейн, должно быть, вертится в гробу. А может, даже танцует брейк-данс.
Спустя еще несколько минут неловкости и молчания он решил стать тем, кто примет удар на себя и пересечет пресловутое минное поле человеческого общения.
— Ну как, — начал отец так, будто ему пришлось долго заряжать, взводить курок и прицеливаться этой фразой. — ...Рад, что идешь в школу?
— Честно говоря... вроде того, да, — ответил я и заметил, как его брови поползли вверх. — Не знаю, как это объяснить, но... у меня просто хорошее предчувствие.
Отец посмотрел на меня поверх края своей кружки, явно удивленный. Удивленный, но без скепсиса. Скорее... с облегчением. Он прокашлялся.
— Ну... это хорошо. Я, э-э... ты воспринял это лучше, чем я думал. — Он моргнул. — ...Не то чтобы я думал, что ты будешь дуться. Просто. Ну, понимаешь. Дождь. И все такое.
Чарли Свон, дамы и господа. Человек красноречия и харизмы. Он бы и монахиню заставил ругаться матом.
Я усмехнулся и отмахнулся от него.
— Да нет, я понимаю, о чем ты, — сказал я, глядя в окно. — Место выглядит как в «Твин Пикс». Большинство бы заныло от таких видов.
Отец издал нечто среднее между хмыканьем и смешком.
— Ага. Надеюсь только, что убийств тут поменьше.
Я не смог сдержать улыбки. Я видел всего-то пару-тройку эпизодов «Твин Пикс», но...
— Диана, — произнёс я, поднеся большой палец к губам, будто говорил в невидимый диктофон. — Семнадцатое января, десять двадцать утра. Не могу не задаться вопросом, не слишком ли буквален был шериф Свон. Форкс. Население: двадцать человек и одна собака. Последнее известное убийство: при администрации Кливленда. Требуется дальнейшее расследование. Конец записи.
Это вызвало у него настоящий смех. Не просто выдох носом, а вполне искренний смешок. Это было настолько внезапно и нехарактерно для него, что официантка - блондинка лет сорока - бросила на нас взгляд через плечо. Он опустил голову, улыбаясь той самой неловкой отцовской улыбкой. Я улыбнулся в ответ. А затем мы снова замолчали, потому что ни один из нас не знал, как продолжать разговор.
Автомат играл «All Apologies». Я выстукивал ритм пальцами. Отец отхлебнул кофе. Я снова улыбнулся, совсем чуть-чуть, для себя. Кажется, мне тут внезапно начало нравиться.
Это было, как я решил для себя, хорошее начало.
***
Мы покинули закусочную через несколько минут. Дождь сменился туманом, превратившись скорее в морось, чем в ливень - как раз настолько, чтобы размыть очертания сосен, выстроившихся вдоль улицы, словно штрихи древесного угля. В полицейском патрульном авто Чарли все еще стоял запах старой машины: винил, машинная смазка и что-то едва уловимо сладкое, вроде рассыпанных конфет с бензоколонки. Внутри было тихо, если не считать скрипа сидений и негромкого позвякивания связки ключей отца, когда он завел двигатель.
Мы еще не успели выехать со стоянки, как он произнес совершенно обыденно, будто комментировал погоду:
— Забыл упомянуть... я тут раздобыл тебе машину. Причем недорого.
Я замер и моргнул.
— Ого, серьёзно? Без шуток?
Отец тоже замялся, видимо, ошарашенный моим внезапным словечком. Упс. Кажется, я позволил Нью-Йорку слишком сильно вылезти наружу.
Я почти ожидал сухого замечания вроде «Выбирай выражения», но он лишь кивнул, и его усы слегка дернулись.
— Э-э... ну да. Она стоит у дома. Раньше принадлежала Бонни Блэк. Помнишь ее?
Бонни Блэк... Имя отозвалось где-то в закоулках памяти. Блэк. Джейкоб Блэк? Это имя я смутно помнил из книги и всей этой возни «Команда Эдварда против Команды Джейкоба» столетней давности. Другие мои воспоминания заполнили пробелы - в какой-то степени. Этого хватило, чтобы я припомнил грузную женщину с морщинистым лицом.
— Что-то припоминаю, — наконец выдавил я. — Напомнишь еще разок?
— Она из Ла-Пуш. Она и ее муж раньше рыбачили с нами по лету.
А. Вот оно что. Я - ну, та старая часть меня, которая Бо - видимо, не особо дорожил этими воспоминаниями.
— О, понял... Значит, «раньше» принадлежала ей?
— Она теперь в инвалидном кресле, — сказал отец, развеяв мои первые мрачные мысли. — Так что машина просто стояла у них во дворе и ржавела, а она хотела ее продать. Подумал, тебе пригодится, чтобы ездить куда-нибудь.
Я утвердительно хмыкнул, но не смог отогнать внезапное чувство... не знаю. Тоски? Утраты? Черт. Никогда не думал, что окажусь из тех парней, что привязываются к железу, но я вдруг ощутил потерю своей «Субару». Я ведь только-только выплатил за нее кредит. Она протащила меня из одного конца страны в другой, и так дважды.
Проклятье. Я оплакиваю машину. Свою машину.
Отец, похоже, почувствовал перемену в моем настроении. Он покосился на меня, нахмурив брови.
— ...Ты в порядке, сын?
Я отмахнулся, стараясь скрыть недовольство.
— Да, не, все нормально. Просто задумался. — Это, по крайней мере, было правдой. Я просто задумался о совершенно другой жизни. Я отвел взгляд к окну, уставившись на океан сосен и поросшие мхом канавы. — Хм... А что за машина-то? — Спросил я спустя мгновение, пытаясь вернуться в русло разговора.
— Пикап, вообще-то. «Шевроле».
— О-о, грузовичок. Я иду на повышение, — сказал я, и отец одобрительно хмыкнул. Хотя в глубине души я надеялся, что мне не придется разъезжать на какой-нибудь нелепой колымаге для реднеков. Были границы деревенского стиля, которые я был готов принять.
По дороге домой отец больше ничего не говорил, как и я. Мы просто сидели, слушая шум мотора и стук дождя по крыше. Через некоторое время я начал узнавать дорогу. Она вызывала ностальгию у обоих комплектов моих воспоминаний - несколько странных детских месяцев, проведенных здесь, в Вашингтоне, и годы путешествий по северу штата Нью-Йорк, у которого с этим местом нет ничего общего, кроме обилия зеленого цвета.
Я все еще переваривал это, когда отец заехал на дорожку к своему маленькому двухэтажному дому. И, как и было обещано, там ждал пикап.
Я вышел, чтобы осмотреть его поближе, и тут же застыл от шока. Я никак не ожидал увидеть винтажный «Шеви». Он был выцветшего красного цвета - местами со ржавчиной, конечно, но все же безошибочно классический. У него был мощный кузов, широкие шины и длинная передняя часть с решеткой и фарами, напоминавшими лицо старика. Кабина была крошечной до невозможности, но от этого машина казалась какой-то компактной. Очаровательной, в своем роде.
Отец подошёл и встал рядом, засунув руки в казённые брюки. Он выглядел одновременно и гордым собой, и смущенным от того, что проявляет столько эмоций.
— Ну? Что скажешь?
Я провел пальцами по капоту. Металл был холодным, влажным и слегка шершавым. Это было... приятно.
— Он... классный, — наконец произнес я. — Мне нравится. Правда, очень круто. Спасибо.
— Пожалуйста, сын. — Он пожал плечами и отвел взгляд, улыбаясь куда-то в сторону, потому что упаси Господь показать друг другу искренние человеческие чувства.
Сам дом был, одним словом, уютным.
Маленький двухэтажный домик с деревянной обшивкой и низким крыльцом спереди - из тех, что ожидаешь увидеть на обложке журнала по недвижимости. У него был тот самый состаренный, обжитой вид: чуть просевшая крыша, выцветшая краска на стенах. Немного запущенный, конечно, но это лишь придавало ему деревенского шарма. В том самом стиле северных штатов. Не по-реднековски, слава богу.
И хотя мое сердце принадлежало тесному, агрессивному шуму и суете Джексон-Хайтс, в этом месте было нечто такое, что заставляло меня расслабиться.
Я уже мог представить, как ношу всякие фланелевые рубашки, развешиваю на улице гирлянды, слушаю «Mumford & Sons», пью пиво с друзьями летом на крыльце, может, хожу в походы или на охоту - или чем там еще занимаются ради забавы в этой глухомани.
Не то чтобы я когда-нибудь на самом деле стал заниматься чем-то настолько активным на свежем воздухе. Но суть в том, что я мог это вообразить. И это главное.
Внутри тоже было по-домашнему. Ощущался тот старый, добрый уют, который появляется лишь после долгих лет жизни. Паркетные полы слегка пошли волнами, а стены были покрыты смесью обоев и краски.
Мебель была поношенной и разномастной, но так, что она казалась именно обжитой, а не заброшенной. Кухня была маленькой, но функциональной, с холодильником, который, вероятно, был первой моделью в истории человечества. В гостиной стоял большой удобный диван и телевизор приличного размера. Обеденный стол немного пошатывался, но это лишь добавляло ему очарования.
Повсюду висели фотографии - в основном семейные, и их было немного. На них были отец и мать, когда они были моложе, пара моих детских снимков и несколько кадров с рыбалок, на которые Чарли ездил с друзьями.
Здесь чувствовался дом. Было хорошо. Убейте меня, но я не могу взять в толк, почему я — а в другой версии и Белла — когда-то ненавидели это место.
http://erolate.org/book/176/26554
Готово:
