– Хо-хо, – Гизмо смотрел на добытые слизью рога с изрядной долей уважения. – Хотел бы я, чтобы ты мог рассказать мне, как у тебя хватило наглости добыть их, друг мой.
Вся это вылазка за ингредиентами для ритуала превратила слизь в еще большую кляксу, растекшуюся на полу.
Передвигаться по дому стало немного неудобно, так как окружающая среда явно не была приспособлена для существа, которое было скорее широким, чем высоким. Было действительно обидно, что изменение его формы было для него такой головной болью. Несмотря на множество форм, которые Апексус мог имитировать, на самом деле не являлся оборотнем. Хотя он на время мог растягиваться, изменять свои размеры, вытягивать какие-то части тела, поддержание всего этого было сравнимо с бегом с вывернутой назад шеей и стиснутой от напряжения челюстью. Неприятно, а длительно еще и больно.
Но слизь пытался принять конусообразную форму, где на ее вершине спереди, где по идее должна быть голова, располагалось его новое постоянное приобретение – кошачьи глаза, которые внимательно наблюдали за тем, как Гизмо делает свои приготовления:
– И вот это тоже. Не уверен, какой будет реакция у Бога, когда ему в жертву принесут маленького вампирчика-плюща. Может быть это его рассмешит. В любом случае давай попробуем…
Апексус с большим нетерпением наблюдал за происходящим. Все шло хорошо: Гизмо просто разместил камень в восточном направлении, кору – в западном, листок – в южном, а рог – на северном. Аклизия была помещена в центре. Для того, чтобы точно выверить направления частей света, Гизмо воспользовался маленьким компасом. Затем он принялся мычать и хмыкать, как бы настраиваясь на сам ритуал.
– Для ритуала необходимо начертить круг, который символизирует пространство, – объяснял старик, просто чтобы заполнить звуками тишину и дать непрерывно пялящемуся на него Апексусу хоть какое-то объяснение своих действий, снимая таким образом его нервное напряжение. – Чем проще ритуал, тем меньше приготовлений для него требуется. Для большинства ритуалов мы рисуем на полу разные символы и размещаем предметы в строгом порядке. Это позволяет создать проход в корневые измерения, из которых мы призываем души. Это напоминает поры на листьях, через которые у растения происходит обмен веществ.
Слизь понял примерно половину из этого магического мумбо-юмбо, которое сейчас нес Гизмо. Нет, это действительно выше его понимания. А Гизмо продолжал:
– И поскольку мы хотим воззвать к божественному существу, нам лучше всего построить самый большой круг, какой только можно. К счастью, мы находимся на листе-стихе, созданном Богом, с которым мы как раз хотим связаться. Таким образом, весь этот мир, расположенный на листе, является основным кругом для нашего ритуала. Старик еще раз сверился с компасом, слегка передвинув камень в северном направлении и чуть ближе к Аклизии. Все расположение должно было иметь определенную симметрию. – Итак, предметы на этом столе представляют собой четыре больших ориентира этого измерения. Гора на востоке, коралловый континент на севере, город белого леса на западе и огромный лес, в котором мы находимся, на юге. Мы просто должны расположить эти вещи относительно нашего собственного положения в этом мире, а затем...
Золотые руны на Аклизии начали светиться.
– ...а остальное оставляем все на призываемую нами душу.
В следующий миг ингредиенты, расположенные на столе в строгом порядке, распались на белые и черные частички, принявшись медленно кружиться в вихре, замершем на одном месте. В этом в вихре начало проглядывать лицо. Пустые глазницы больше напоминали бездушную маску. Половина маски была белого цвета с черными узорами на ней, а другая – черная с белыми узорами, расположенными симметрично. Когда этот лик заговорил, его рот открывался и закрывался, имитируя речь. И движения этого рта не совпадали со словами, исходящими из вихря:
– Апото, ты храбр, решив обратиться ко мне, – произнес голос, в котором чувствовалась спокойная властность. Голос принадлежал тому, кто не нуждался в том, чтобы его вызывали и поддерживали какими-то жестами и ритуалами. Говоривший обладал могуществом, в некоторых отношениях он был практически всемогущ. Каждый, к кому он обращался, мог понять, что он им говорит.
– Пожалуйста, – Гизмо бросил взгляд на внимательно смотревшего на все это Апексуса, – я больше не ношу это имя.
– И все же я вижу этого человека внутри тебя, – усмехнулся 33-й Бог. – Трус и грешник. Только на последнем издыхании ты изменился, старый враг. Увы, мне кажется, что я лучше понимаю всю ситуацию, а ты – всего лишь пешка в этой игре, по собственному решению. Интересно, на какую монету тебя обменяют в конце?
– Как вы пожелаете, – старик почтительно склонил голову перед вызванным им Богом, указав на слизь рядом с собой и на Аклизию, лежащую на столе. – Я помогаю этому существу в попытке восстановить то, что оно потеряло. Не будете ли вы так добры даровать ему это?
– Из всех вещей, для которых ты мог использовать эти сущности, это самое бескорыстное, – проекция Хашахина потрясала своим бестелесным лицом. – Я одобряю твое решение, этот поворот судьбы лишает меня дара речи. Какая горькая победа для меня! Однако я исполню это его желание, ибо грехи наставника не должны быть грехами ученика. Да обретешь ты покой, жадный Гизелла-Морха.
Вокруг вертикальной линии, разделяющей маску на черную и белую половины, на поверхности маски образовалась серия симметричных серых трещин. Трещины расширялись, белые и черные участки между ними становились все меньше, вскоре став такими маленькими, что, казалось, будто вся поверхность стала серой. Затем маска разлетелась на тысячи эфемерных осколков. Словно град стрел, они обрушились на лежащую внизу Аклизию, копируя контуры трещин на ней. В конечном счете, ткань, которая окутывала тело Аклизии, встретила ту же судьбу, растаяв.
В поле зрения появилась металлическая фея в своем прежнем великолепии. Ее бледные веки были еще закрыты, но спящее лицо было снова прекрасно. Все в ней, от удивительно тонкого носика до светло-розовых слегка приоткрытых губ, все на этом лице было прекрасным. Ее длинные белые волосы были все так же аккуратно зачесаны назад, выставляя, как и всегда, на обозрение ее короткие, заостренные ушки. Одетая в цельнокроенное платье-корсет, ладно облегающее ее среднего размера грудь, плоский живот и широкие бедра, приоткрывая под небольшим углом белое нижнее белье. Ноги и ступни были покрыты слоем черного материала, словно на ноги и руки были натянуты черные чулки и длинные черные митенки.
Она сделала вдох, ее грудь слегка приподнялась. Плавно приподнимаясь, она села на столе. За ее спиной затрепетали быстро-быстро черно-белые крылья мотылька. Она подняла руки вверх и хорошенько потянулась:
– Я снова пробудилась, – сказала она, широко распахнув свои глаза, и на ее таком нейтральном лице засияли ярко-зеленые блики, словно отполированные изумруды. – Признаться, неожиданный, но желательный поворот событий. Ты очень вырос, пробуд…
Это было все, что успела сказать Аклизия, когда Апексус внезапно плюхнулся на нее сверху и подарил ей самое глубокое, самое неожиданное объятие слизи, которое когда-либо она испытывала. Металлическая фея просто позволила этому случиться, с терпением человека, который только что очнулся от очень долгого и приятного сна. Во-первых, это было не ново для нее, а во-вторых, это был похоже на общий массаж всего тела.
Однако спустя несколько минут Аклизии стало слишком любопытно, и она попробовала подвигаться в этой слизи, пока не смогла осторожно высунуть голову из нее, заметив:
– Мой Бог непостижим, он почему-то велел мне остерегаться тебя, но не объяснил, почему и кто ты такой. – Заявила металлическая фея, обращаясь к Гизмо. – Тем не менее я благодарю тебя за то, что ты вернул меня в мой сосуд. Мне потребовались бы годы, чтобы восстановиться со мной. Это случилось бы уже после смерти этого пробудителя.
– Верно, тебе следует опасаться меня, – Гизмо заерзал на стуле с видимым неудобством. – Но, Апексус, могу ли я предложить тебе остаться со мной еще ненадолго?
Аклизия склонила милую головку набок, когда до нее медленно дошло, что он сейчас обращался не к ней.
– Тебе будет полезно остаться со мной и научится общаться с другими людьми помимо меня. В основе твоего обучения будет лежать письменность и еще немного устного языка, – добавил Гизмо.
– У моего пробудителя есть имя? – Аклизия быстро удивленно заморгала. Смесь конструкции стервятника-оленя-змеи посмотрела на нее, утвердительно кивнув ее. – И он понимает мои слова? Похоже, за то время, что меня не было здесь, произошло очень много событий.
– Я учу его уже несколько недель. Пока… он не особенно искусен в письме, – признался Гизмо, и слизь, наконец-то уставший поддерживать свою конусообразную форму, растекся привычным ему эллипсом. – Со временем он сможет стать довольно искусным в этом. Ну, что скажешь, Апексус?
Слизь согласно кивнул. Апексусу нравился этот старик, и разговор о письменности звучал так, словно это было необходимо, чтобы он мог пообщаться в дальнейшем с ней. Хотя он не совсем понимал, как это можно сделать без бумаги.
– Замечательно! – старик казался очень счастливым. – Тогда пусть этот старик съест немного трав и отдохнет. И тогда мы сможем начать наши занятия. Есть много вещей, которые я бы хотел поведать тебе об этом нашем Омни-стихе.
http://erolate.org/book/2265/245452
Готово:
