За кухонным столом сидела странная троица. Вернее, они сидели в той части однокомнатного домика, где старик стряпал, чуть ниже изножья кровати. Над камином на крючке висел чайник. Вода внутри медленно бурлила, пока не закипев, оттуда доносился аромат лечебных трав. Воздух наполнился запахом лаванды и феромонов Апекса, действуя на всех успокаивающе.
Слизь поддерживал вокруг своего металлического компаньона феи Аклизии приятно пахнущую форму скорее интуитивно, чем осознанно. За все эти дни, что слизь провел в этом доме, он стал выглядеть немного невзрачно, постепенно растеряв за последние несколько месяцев все свои отростки на теле. Он мало что сделал за эти месяцы полезного для своего развития.
Налегая в основном на вегетарианскую диету, Апексус не особо продвинулся в своем развитии, выглядя менее странным, чем обычно. Сейчас он был просто прозрачным голубым сгустком слизи. По общему признанию, у него все еще имелись уменьшенные зеленые крылья, которые выглядели на его теле словно перистые уши, а еще бесцветные глаза кошки на том месте, где его поверхность была немного шершавой, словно рябь на поверхности воды. Но в целом это по-прежнему был все тот же слизь.
Причина, по которой у него не было ни головы, ни рта, ни каких-либо других наростов, заключалась в том, что не все зависело только от его конкретного выбора. Съев впервые нечто под названием «ромашка», он испытал в своей жизни первый опыт засыпания и во время этого сна вернулся к своей основной форме. Сон был, мягко говоря, странным, и слизь все еще был готов поспорить, нравится ли ему обмен потери сознания в течение пары часов на то освежающее чувство, что он испытал после него. На всякий случай он хорошо запомнил вкус и запах того цветка, чтобы в будущем избежать подобной нежелательной реакции.
Сейчас слизь сидел на вершине дерева, что возвышалось над столом. Стулья человека не особо подходили для эллиптической формы слизи. И даже если Апексусу было комфортно сидеть на подобном стуле в тот единственный раз, когда он попробовал сидеть на одном из них, это вызвало у него очень противоречивое чувство, которое ему совсем не понравилось. И поэтому он вышел наружу, чтобы расплавить собственный стул.
Аклизия же вообще уселась на стол, при этом почти полностью завладев вниманием Апексуса. Она была такой милой, сидела там и чистила свои удивительно гибкие крылья, похожие на крылья мотылька, задумчиво расчесывая маленькие волоски своими тонкими пальчиками.
Старик в коричневом халате сидел на обычном стуле, что и всегда. В остальном безупречно чистом доме два неиспользуемых стула выглядели весьма необычно, просто пылясь, стоя в сторонке. Особенно поразительно было, когда Апексус понял, что это первое, что видит старик каждое утро.
Пока Апексус думал о своем, старик постучал по внешней стороне слизи, чтобы дать ему понять, что прекрасно знает, что тот опять отвлекся:
– Ты можешь восхищаться Аклизией в свободное от учебы время, – сказал он мягким старческим голосом того, кто еще не забыл, что такое любовь в юности. Даже если Апексус еще не совсем понимал, что он чувствует, нужно быть полным дураком, чтобы не заметить этого. – На данный момент мы уже несколько месяцев откладываем эту лекцию, так что слушай внимательно! Это очень важно.
Разочарованно взмахнув своими крыльями, слизь перевел взгляд на куда менее приятного на вид морщинистого и прыщавого старика. Это было правдой, но ему нужно было сосредоточиться на нем, что было довольно трудно сделать, чтобы слушать его лекцию. Хотя его чувство вибрации продвинулось достаточно далеко, чтобы использовать его в качестве ушей, когда это было необходимо, оно было далеко не самым практичным анализатором речи. Его дальность действия была ограничена, требовалась фокусировка на конкретном объекте, а при такой тонкой настройке слизь терял способность использовать его как чувство обнаружения, чему первоначально и служил этот уловитель вибраций.
– Я чувствую себя польщенной тем, что ты считаешь меня достойной внимания, – заявила Аклизия, обращая внимание на чувства слизи ровно столько же сколько на свои волосы. Что касается ее собственного взгляда на Апексуса, то тут разобраться было немного сложнее. С одной стороны, она была божественным существом, поэтому можно было ожидать некоторого количества мудрости от подобного существа. С другой стороны, она практически не имела никакого опыта в смертных начинаниях, особенно ориентированных на порядок.
Когда звук ее звонкого голоса разнесся по комнате, Гизмо понял, что внимание подростка снова потеряло фокусировку на нем. Он тяжело вздохнул, обращаясь к фее:
– Аклизя, почему бы тебе не объяснить это самой, – старик пошел на уступку, понимая, что у него нет ни малейшего шанса удержать внимание своего ученика в присутствии хорошенькой феи. Он развернул на столе свиток, на котором были написаны строчка за строчкой ряды слов, превращая все в неразборчивую путаницу.
– Как пожелаешь, – кивнула Аклизия, и старик со стоном поднялся и направился к своему чайнику. Он добрался до него как раз в тот момент, когда вода в чайнике начала посвистывать, и руками в толстых варежках, что защищали его от сильного жара, он снял чайник с крючка.
Тем временем металлическая фея коснулась угла листа бумаги. В центре начал выделяться круг из слов, благодаря тому, что они начинали светиться слабым серебром в океане других черных каракулей. Затем слова начали взлетать вверх, меняя форму и наконец приняв форму дерева.
Это был не первый опыт Апексуса с благословенным пергаментом. Это была особая бумага, которой у Гизмо почему-то было довольно много, и она могла содержать основные заклинания, несмотря на божественные исключения. Гизмо использовал это, чтобы визуализировать большинство лекций, так как слизь был не самым умным из учеников и не любил много читать. Даже при том, что теперь он был вполне сносен в чтении и письме.
Несколько недель назад покончив с азами чтения и письма, он перешел к урокам об окружающем мире. Он начал со всех этих скучных вещей: как измеряется день, как измерить длину, было немного математики и прочего. Теперь же казалось, что изгнанник-монах хочет показать Апексусу нечто более интересное.
– Это – Омни-стих, – начала свою лекцию Аклзия, указывая на изображение дерева, которое было примерно в два раза выше нее. Оно состоял из серебристого ствола с нежно-зелеными листьями и темными, уходящими в никуда корнями. Для Апексуса модель этого дерева была небольшой, но даже так он мог оценить благоговейный трепет, исходивший от этого символического изображения. – Или, скорее, это стандартная визуализация Омни-стиха. Дерево, которое лежит в основе всех деревьев, расцветает новыми измерениями, как растения распускают новые листья. С корнями в вечной тьме, которая окружает нас.
– Серебряный ствол – это измерение Богов, где они отдыхают и образуют новые ветви. Там, вместе с ними, покоятся души божественных существ. Это план сырой энергии, которая должна быть сосредоточена в формах существ, которые поднялись от разумного к Апостолу, к Бессмертному, а затем к Богу. Вознесенные не уступают тем, кто пришел первыми, но их слишком много, чтобы помнить всех их. Тридцать три изначальных Бога живут высоко в вечно поднимающейся кроне первых ветвей, – Аклизия подчеркнула свои объяснения, облетев особенно густо покрытый листьями шпиль иллюзии.
– На каждой ветке висит несколько листьев, измерений, которые существуют независимо друг от друга, но все они взаимосвязаны, – продолжила она свои объяснений. – Мы грубо разделяем листья на четыре категории: безопасные, исследованные, открытые и неизвестные. Безопасный лист настолько близок к утопии, насколько гуманоиды могут надеяться на это. Здесь имеются земли стабильности с щедрыми ресурсами и без особых опасностей, пока туземцы не ведут себя как дураки. Завет Божества не позволяет Богам легко обманывать смертных в безопасных местах, заставляя их объявлять о любых изменениях, которые они могут сделать с ними. Ктания – это такой безопасный лист.
– Один из самых желанных, – перебил ее Гизмо, усаживаясь обратно на стол с железной чашкой в руках. Сверху поднимался пар, но старик держал чашку так, словно она была чуть теплой. Несомненно, еще одно из волшебных приспособлений в доме. – Миры летних богов всегда более плотно населены.
– Действительно, – кивнула, соглашаясь с ним Аклизия. – Хашахин, мой создатель и создатель этого листа, – один из восьми летних Богов. Из тридцати трех изначальных Богов тридцать два делятся на четыре времени года, в то время как Божественный Отец, глава Богов, пребывает над всеми четырьмя группами, будучи пятым в данном описании, он самолично виден во всех измерениях, назывась Сорчиями.
– Сезон волшебства, – пробормотал Гизмо, глядя в свою чашку долгую секунду, прежде чем осторожно отхлебнуть оттуда.
– Остальные три категории объяснить проще, – продолжала Аклизия, взглянув на Апексуса, чтобы убедиться, что тот все еще слушает ее. Слизь был сейчас крайне увлечен лекцией. Хотя бы потому, что ему было интересно узнать, что дерево и металлическая фея имели одинаковую цветовую гамму. – Исследуемые листья – это те, которые широко известны, но не имеют никакой защиты от изменений и, как таковые, время от времени становятся игровыми площадками для заскучавших Богов. Как правило, вносимые корректировки невелики по своему масштабу.
– Затем идут открытые листья, миры, которые, как известно, существуют и имеют основную информацию о них, но остаются загадкой для всех, кроме тех, кто их населяет. В большинстве случаев даже они не знают всего о своих мирах.
– Наконец, неизвестные листья, поскольку название подразумевает, что эти измерения не были затронуты никакими неместными видами.
– Мы называем людей, которые исследуют тонкие изменения в исследованных листьях ходоками, тех, кто ищет, чтобы узнать больше об обнаруженных листьях, а альпинистами тех, кто исследует ветви Омни-стихов в поисках неизвестных ветвей листьев. Это если кратко, в порядке общей сложности, – Аклизия сделала небольшую паузу, чтобы тот успел все это осмыслить.
Апексусу действительно нужна была небольшая пауза. Сам масштаб происходящего взрывал его ядро. От капли в пруду до идеи, что существует фактически бесконечное число миров, свисающих с дерева, такого большого, что оно даже не может вместить сажу, слизь прошел довольно долгий путь из умозаключений, чтобы даже добраться до края этой идеи. Вид иллюзорного дерева, растущего и растущего по мере того, как невидимые руки добавляли к нему ветви и листья, несколько помогло ему в этом.
– У листьев Омни-стиха есть только одна общая черта, и это магия, – продолжила свои объяснения Аклизия. – Потому что все они сделаны из одного и того же, все они подчиняются одним и тем же правилам магии, даже если боги решат, поменять направление гравитации, или мир станет круглым вместо плоского, у него не будет лун и солнц, но будут при этом приливы. Каким бы не было оформление измерения, правила магии остаются везде одними теми же. Существует только один вид существа, который не проистекает из всезнания и не подчиняется законам магии. Мы называем их паразитами.
Аклизия с силой махнула рукой вниз к темным корням дерева:
– Они исходят из Великой Тьмы, где стих-корни произрастают во всех направлениях, поглощая силу из пространства. Эти корни различаются. Чем ближе они к темноте, тем более опасные и демонические существа встречаются в тех местах. Для истребления паразитов, этих существ недоброжелательности, нужно или вызывать демонов на дерево, или отправляться за ними к корням. Сами паразиты, к счастью, не могут войти в листья. Вместо этого они гнездятся на ветвях, откалывая огромные куски от дерева в попытке утащить его и всех нас обратно в бесконечную тьму. Это основа структуры, в которой мы существуем.
Дерево, которое начиналось всего лишь в два раза больше маленькой металлической феи, превратилось в огромное сооружение из серебра и зелени, которое достигало уже потолка хижины, его эфемерные корни распространились по всему столу. На коре появились трещины, когда Гизмо добавил последнее замечание:
– Когда-нибудь наступит тот день, когда Божественный Отец, Всевышний стих больше не сможет вместить все плоды божественного труда или многие вознесенные воли, содержащиеся в его стволе. Тогда все это рухнет под собственным весом вниз, – при этих его словах кора и ветви начали сами собой отваливаться, листья падали в жадный черный туман, который поднимался снизу под крики миллиардов душ.
– За этим последует век тьмы. Паразиты будут пировать или, по крайней мере, портить каждый лист, к которому они прикоснутся, – к тому времени дерево полностью завяло, не оставив ничего после себя, кроме темного тумана.
– Однако некоторые листья будут сопротивляться и успешно выдержат этот шторм. Даже если они этого не сделают, некоторые Боги подготовили мощные крепости внутри баркаса, где бережно хранятся семена Нового Дерева, – при этих словах появились пятна серебристого света, медленно расцветая в молодые побеги. – И из останков будут рождены новые Омни-стихи, что сделает их название несколько неточным. Случался ли этот процесс уже раньше или это Дерево является первым в своем роде, мы не знаем.
Черный туман и молодые побеги исчезли, рассыпались на буквы и снова растворяясь в благословенном пергаменте. Гизмо свернул его обратно и скрепил простой бечевкой:
– Апексус, верни это на место, пожалуйста, – попросил старик сиплым голосом и вскоре сильно закашлялся. – Следующее занятие будет связано с некоторыми математическими расчетами. Как только ты научишься правильно умножать, мы продолжим разговор о том, что можно найти на листьях.
http://erolate.org/book/2265/245453
Готово:
