От автора: Ребятки, механика посыпалась в дребезги и получается какой то тихий ужас. Сейчас дописываю мир и с первой главы обновлю. Должно быть живее и иинтереснее!
Пятый год Алиса работала дома и до сих пор не могла внятно объяснить, почему от удаленки устают сильнее, чем от офиса. В офисе хотя бы был путь: метро, кофе в бумажном стакане, чужие затылки впереди. Здесь путь заканчивался в двух шагах от кровати.
Заказ пришёл в восемь утра и назывался «50 уникальных описаний кормов для хомяков». В письме было приписано: «Чтобы звучало дорого, но не как реклама. И без слова „полезный“, мы его в прошлый раз заездили». Алиса прочла дважды, поставила чайник и села за стол.
К обеду она написала одиннадцать описаний. Прочла их подряд и не нашла разницы: сбалансированный состав, натуральные ингредиенты, ваш хомяк оценит. Каждое слово было правильным, но это все было уже клише, наевшее оскомину. Пять лет она делала именно это — складывала правильные слова в нужном порядке, чтобы кто-то другой получил то, что хотел.
Спина затекла между лопаток. Алиса встала, прошла четыре шага до окна и три обратно, отражение в темном стекле показало жутко уставшую девушку. А ей всего двадцать семь лет. Она собрала в пучок свои тёмно-русые волосы, которые не мыла уже три дня, под глазами синяки, между бровей складочка, которая раньше появлялась только к вечеру. Она носила широкие джинсы: узкие требовали честности.
За окном стоял весенний дождь без грома. Такой начинается и не кончается неделями, зависая над городом тяжелыми тучами. На подоконнике сохла чашка с недопитым кофе. В углу лежала стопка книг, которую она собиралась прочесть, «когда будет время». Над кроватью висел плакат с Хогвартсом, пожелтевший по краям, приклеенный ещё в те годы, когда она верила, что письмо для нее просто задержалось.
На потолке от угла к люстре шла трещина и разветвлялась, как пасть. Алиса знала её лучше собственной ладони: пять лет назад она сфотографировала трещину, чтобы отправить маляру, чтобы он сказал сколько будет стоить работа, и с тех пор так и не отправила.
В два часа заказчик написал: «Ну как?». Алиса посмотрела на одиннадцать описаний, потом на курсор, который мигал в пустом документе, и ответила: «Почти». Это было её любимое слово. Почти сдала, почти закончила, почти в порядке.
На кухне капал кран. В холодильнике лежали йогурт, половинка лимона и банка горчицы, как будто из прошлой жизни - она забыла когда . На подоконнике в спальне из горшка торчал сухой стебель — растение давно засохло, а выбрасывать было жалко - ведь это означало бы признать, что не справилась даже с растением. За стеной у соседа работал телевизор, ровный гул которого иногда разбавляли взрывы. Алиса уже считала его постоянным фоном. Без этого гула квартира делалась слишком тихой, и она начинала слышать свое дыхание.
Телефон зазвонил в половине третьего. На экране возникла надпись «Мама» — тридцать третий раз за месяц.
Алиса смотрела на телефон, пока он не перестал вибрировать. Она знала наизусть, что будет, если взять трубку: «Ты почему не звонишь», «Я в твои годы уже...», «Ты вообще работаешь или как?», «Я внуков-то дождусь». Мать любила её так, что после разговора с ней хотелось «выжать» свой мозг. Алиса смахнула уведомление, открыла чат, посмотрела в пустое поле и набрала: «Извини, в созвоне. Перезвоню вечером». Но отправлять не стала.
— Ладно, — сказала она вслух. — Завтра перезвоню.
Она сама понимала, как это звучит. Завтра было словом, которым она последнее время закрывала долги: завтра позвоню, завтра начну бегать, завтра разберу книги. Это был прекрасный способ не делать ничего сегодня, и не брать ответственность за свою жизнь и выбор.
Она решила посмотреть, кто ей еще написал. В переписке с единственной подругой висело три непрочитанных. Там было что-то смешное, с картинкой, и Алиса знала: откроешь — придётся ответить, а отвечать надо бодро. И она положила телефон экраном вниз.
Когда она в последний раз чего-то хотела по-настоящему? Вспомнить не получалось. Ее желания заменялись тем, что было «нужно»: сдать в срок, не расстроить мать, дожить до пятницы. Желания она давно писала на заказ — чужие, аккуратные, с призывом к действию. Свои складывала в долгий ящик: «потом», «когда похудею», «когда станет посвободнее».
Она давно не читала. Давно не погружалась в свой любимый мир. Хомяки подождут - она немного почитает и опять начнет складывать ладные описания, от которых ей было уже тошно. Она взяла с полки «Узника Азкабана». Книга была старая, с обтрёпанным корешком, читанная столько раз, что открывалась сама на любимом месте — там, где чёрная собака перебегает дорогу. Алиса пролистала до этой сцены и почувствовала под пальцами что-то твёрдое.
Закладок она не делала никогда. Ей нравилось находить место заново. Это такая своеобразная игра, которая позволяет ей проверять насколько точно она помнит содержание и ход сюжета.
Она удивилась и потрясла книгу над столом. На столешницу, глухо стукнув, выпало зеркальце: маленькое, овальное, в серебряной оправе. Тяжёлое — тяжелее, чем выглядело. Стекло покрывала сетка трещин, будто кто-то ударил по нему и остановился на полпути.
Алиса подняла его и посмотрела в отражение. Отражения не было. В стекле стояла серая муть, в которой угадывалось что-то, похожее на комнату, но не ее комнату: другие стены, другое освещение. Она перевернула зеркальце. На обратной стороне, почти стёртая, шла гравировка: Quod desideras, invenies.
Латыни она не знала. Знала только, что есть такой язык, и что такие вещи в её жизни практически не появлялись. Она даже не понимала - может это какая-то ценность, которую можно продать или передать в музей. Надо было кому-то рассказать о находке. Матери — нельзя: та сразу приедет. Подруге — можно, но она решит, что Алиса наконец тронулась, и будет права.
Она протянула руку.
Металл оказался холодным до боли. И это было буквально. Холод начал расходится вверх до плеча. А потом комната наполнилась светом — густым, золотистым, слишком плотным для лампы под потолком.
Книги начали падать сами. Сначала одна, потом три, потом все сразу; страницы шелестели, как птицы в закрытом ящике. Из зеркала пошёл дым, в комнате запахло старыми чернилами и чем-то ещё, от чего заныли зубы. Электричеством.
Экран монитора стал белым пятном. Дождь за стеклом остановился — не кончился, а именно остановился, как кадр.
«Похоже, никто не узнает про то как прекрасны корма для хомяков», — успела подумать Алиса.
Мир развалился. Она падала сквозь каменные стены, сквозь тёмные стволы, сквозь огромный зал, где горели свечи и не было ни одного человека. Крик застрял в груди и не выходил. Мимо проносились чужие окна, чужие лестницы, чьи-то руки, поднятые слишком поздно. Холод шёл из ладони, из той, что держала зеркальце, и с каждым слоем делался плотнее, пока не стал единственным, что осталось.
Последнее, что она увидела, было её отражение. Только в отражении стояла не она: зелёная мантия с серебряной застёжкой, светящаяся трещина на левом запястье, глаза горят ровным светом, как уголь под пеплом.
Отражение смотрело прямо на неё.
Губы у него шевельнулись, и Алиса услышала — не ушами, а где-то внутри:
— Добро пожаловать домой
http://erolate.org/book/3208/311983
Готово:
