Дочь Деметры. Глава 87
Но Астерил не обращала внимания на его недовольное бормотание. Её стоны, вытекавшие, словно вязкая слизь, от его пальцев, уже достигли предела, и она, умоляя, начала звать его по имени: «Каллиан… Калл!»
— Хочешь, чтобы я вошёл?
— Скорее… пожалуйста…
— Даже при Зефире?
Западный ветер, с суровым, как у старика, лицом, тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Чтобы она, которую он растил, боясь, что улетит, если дунуть, и упадёт, если отпустить, так себя вела… чтобы величайшая жрица Деметры была такой распутной…
— А, это нельзя…
Астерил откинулась назад, последние остатки самообладания иссякли. С тихим всхлипом она сдалась, обвивая его голову руками. Он тут же воспользовался её слабостью, жадно припал губами к влажной от испарины ложбинке между её грудей, втягивая в себя горячую кожу и оставляя багровый след. Его язык дразняще обвёл напрягшийся сосок, заставляя его затвердеть ещё сильнее под горячими ласками.
— Тогда умоляй.
От этого жестокого, но возбуждающего шёпота Астерил заизвивалась.
- Астерил!
Лишь отчаянный крик Западного ветра вырвал её из плена наслаждения. Она распахнула глаза, и её затуманенный похотью взгляд обрёл фокус. Зрелище было непристойным: её тело, липкое и блестящее, словно облитое мёдом; глаза, потемневшие от слёз и желания; зацелованные, припухшие губы; багровые следы его страсти на шее; ложбинка груди, влажная от пота и его языка; мокрая промежность…
- Это неправильно. Астерил, я тебя…
…Не так растил? Собираешься проявить такую собственническую натуру? Как ты смеешь? К Деспойне Леты? К его Антеросу? Так, Зефир?
— Больше терпеть не могу.
В искажённом взгляде Калиана отразилось презрение. Он протянул руку в воздух, и в его ладони появился вихрь. Похожий на тот, что оживил Северного ветра. Только направление этого страшного вихря было противоположным.
Сила, не собиравшая осколки и вдыхавшая жизнь, а поглощавшая всё вокруг, словно уничтожая.
Испуганный Западный ветер, отступив, запутался в ветвях дерева. Так вот почему у деревьев Леты такие кривые стволы, они, похоже, постоянно так сжимались.
— Западный ветер… — с сожалением позвала его Астерил.
Её глаза всё ещё были пустыми. Ароматные губы блестели от влаги.
- Не нужно было… следовать за тобой сюда.
Западный ветер, стиснув зубы и сверкнув глазами, резко развернулся и взлетел. Казалось, он сдерживал слёзы. Он исчез за горизонтом прежде, чем его успели остановить.
Астерил тяжело вздохнула. Каллиан косо взглянул на неё.
Только сейчас он понял, что она от природы была созданием, крадущим сердца. Чем сильнее было существо, тем безнадёжнее оно в неё влюблялось. Влечение перерастало в восхищение, затем в любовь, а после в одержимость. По той же причине все природные сущности Леты были без ума от неё.
Кругом одни соперники. От тех, с кем трудно справиться, до надоедливых прилипал – каких только не было.
Каллиан перевёл взгляд на спину Астерил. Виднелся её поникший затылок. Похоже, она расстроилась из-за ссоры с Западным ветром.
Конечно, для неё Западный ветер был ближе, чем братья и сёстры. Этот хитрый страж западных небес прекрасно знал, как задеть её за живое.
Он собирался с заходом солнца поймать этого старого пердуна и уничтожить. Нет, хотя бы запугать, чтобы он больше не появлялся перед ней.
Неловко получилось.
Гибель Западного ветра, несомненно, принесёт ей большую печаль. Несмотря на подступавшее раздражение, ему стало её жаль.
Каллиан со сложным выражением лица посмотрел на неё.
С духами ветра нужно обращаться жестоко, чтобы не было проблем. Они от природы любопытны и мечутся из стороны в сторону, так что удержать их на одном месте практически невозможно.
Если нельзя уничтожить, остаётся лишь приручить…
Но, в отличие от Северного ветра, Западный ветер нелегко было усмирить, даже Кетону.
— Найди того, кто будет тебя беречь. Чтобы, проснувшись ото сна… я мог увидеть твоих потомков, похожих на тебя.
В тот день, сказав это, он тут же пожалел и пришёл к её постели. Долго смотрел на её усталое, спящее, белое и чистое лицо и думал. «Сколько ты будешь помнить и скучать по мне?»
Говорили, что человеческая память исчезает быстрее, чем аромат цветов, принесённый бабочкой. Да и только ли память? Их непостоянство тоже было известно всем.
Человеческие эмоции и желания были переменчивее, чем погода, и их часто сравнивали с бурными волнами и свирепыми штормами, которыми управлял Понт. Хотя он считал это слишком большой честью для их хрупких тел, но так уж было.
Говорили, что они даже легко меняют объект своих чувств. Самая юная принцесса в Лете говорила, что так называемые барды за всю свою жизнь даже не пытаются сосчитать, сколько у них было возлюбленных.
Не потому ли они так трусливы, что слабы? Чтобы не пораниться, они надевают доспехи забвения и снова и снова размахивают мечом в сторону новой любви.
Астерил тоже, как и подобает смертной, была импульсивной. Но её поведение отличалось от поведения других. Умная, но одинокая. Эмоциональная, но ровная, потому что ни к чему не привязывалась.
Хотя и казалась хладнокровной, она была вся изранена. Обнимая доспехи других, она, наверное, и не замечала, как ломается её собственное тело. Изношенный защитный механизм, казалось, уже достиг своего предела.
Венок из лилий, который она должна была носить как жрица, как принцесса, был красивым, но мучительным бременем, терновым венцом, привязывавшим её лёгкую, как ветер, душу к холму.
Поэтому то, что она сама пришла в Лету, можно было назвать событием всей её жизни. Это также можно было истолковать как проявление сильной собственнической жажды и одержимости по отношению к нему.
Он был более чем доволен. Быть связанным – это, возможно, было непреодолимым искушением, как пропитаться ароматным вином с головы до ног. Конечно, при условии, что объект так же прекрасен, как она.
Она была бы идеальной ловушкой, вырытой для него Хаосом… но кто знает. Может, это была чаша с ядом, или омут, который задушит его.
То, что он так сходит с ума по кому-то, – само по себе было немыслимо.
Но, даже если это была ловушка, он не мог не ступить в неё. Разве лунный свет не угасает на ветке, цветущей на краю обрыва?
Конечно, он и не подозревал, что в нём есть такая романтическая сторона.
В любом случае, он думал, что стоит ему сделать её своим Антеросом, и вся эта сжигающая жажда утихнет.
Он действительно так думал. Коварство Эрота не передать словами, и он, отдав своё пылающее сердце его невидимому наконечнику, снова глупо закрыл глаза.
Нет, он ослеп. Кто бы мог подумать, что его ждёт такая тёмная и ужасная ловушка?
Хаос девяносто девятью руками мял ночное небо. Его лукавая улыбка изогнулась полумесяцем. Ночь, до этого спокойная, как море, обрушилась сияющим, как свет, ливнем.
Судьба становится роком, потому что её, как рождение и смерть, нельзя избежать.
Любовь была танцем, который начинался с головокружительного удовольствия и заканчивался внезапным страхом.
Струя дождя, ударившая по макушке, смешалась с её улыбкой, щекотавшей щёку, и лишила его рассудка. В тот миг, как он, не в силах совладать с мокрым телом, бессильно опустил руки, он понял, что отдал ей своё сердце.
Она смотрела на него, и её глаза смеялись, изгибаясь полумесяцами. Сердце ёкнуло, и что-то стало необратимым. Настолько, что он мог лишь бессильно смотреть, как его сердце, прикованное на дне пропасти, волокут по земле.
Такой она была. Свет, застывший на высокой ветви, который наконец-то растопил это высокомерное тело и душу, поиздевался, растоптал, бросил, а затем снова поцеловал и спас.
Теперь, подперев подбородок, он думает. Как бы навеки привязать её к себе?
Она ведь тоже человек, и её непостоянство может заставить её сердце то остывать, то загораться, как две реки, текущие в Аиде. Или же, как песчаник, выветривающийся со временем, она может постепенно стереть воспоминания, даже не выпив воды забвения.
Он представляет себе, как она, словно слепая и глухая, не смотрит никуда и не слушает ничего, а лишь, повиснув на его шее, умоляет любить её.
Весьма удовлетворительно.
От одной лишь мысли об этом у него горел затылок и напрягалась нижняя часть тела. Хотелось немедленно схватить её за бёдра и грубо вонзить в неё свою безумную страсть.
В этот миг его охватывает ненависть к себе.
Прозвище «Каллиан-судья» казалось теперь отвратительным. Он услышал, как трещит его репутация лучшего в роду по самообладанию. Самообладание и терпение, казалось, были разорваны и брошены в глотку Эреба.
Слышится насмешка творца Хаоса. Но если бы и Хаос хоть раз вкусил её сладость, он, несомненно, высунув свой уродливый язык, бросился бы на неё.
Неизящное желание.
Он признаёт. Та самая вязкость и мягкость тепла, которые он так презирал, наконец-то проросли и в нём.
Но этому коварному озарению не суждено было коснуться её слуха. Он не хотел говорить. И тем более не мог позволить ей догадаться.
Каллиан молча смотрел на шею Астерил. Его глубокий взгляд, словно что-то скрывая, дрожал.
Он подошёл к ней сзади и обнял её сгорбленную спину. Уткнувшись губами в её белую шею, он протёрся о неё. Его глубокий голос вырвался, как вздох:
— Рил…
Она, пролившаяся на его ледяную душу, простит ли это нечистое желание?
Она, которой он не смеет даже прошептать «люблю».
http://erolate.org/book/884/102702
