Готовый перевод Garden of May / В майском саду [Конец]: 107

Глава 107

Зрелище в комнате было поистине удручающим. На консоли, письменном столе, чайном столике — куда ни дотянись — повсюду валялись стимуляторы и наполовину пустые флаконы обезболивающего, таблетки неизвестного состава, а рядом тесной шеренгой выстроились бутылки крепкого алкоголя…

Разумеется, Эдгар и раньше знал, что привычки кузена далеки от здоровых. И что в выпивке или табаке тот предпочитает не качество, а убойную крепость. Но все же.

— …

Эдгар невольно прикрыл рот ладонью. Почему транквилизаторы, которые дают разве что тяжелым невротикам, лежат рядом со стимуляторами? Принимай он что-то одно, и то изматывал бы мозг до предела.

Иначе как намерением окончательно уничтожить свою психику это было не объяснить. В голове не укладывалось, как он пичкает себя всей этой дрянью и при этом без видимых усилий выдерживает свой убийственный график.

Но самым пугающим изменением было то, что Теодор до сих пор не заметил его приближения. Скривив губы, Эдгар пару раз стукнул кулаком по столу.

— К тебе пришли, мог бы для начала и поздороваться.

Лишь тогда герцог, кажется, заметил незваного гостя. Теодор, сидевший с опущенной головой и массировавший виски, наконец оторвал взгляд от бумаг. Что-то неладное Эдгар почувствовал в первую же секунду, как их взгляды встретились.

Нестабильно суженные зрачки, из-за которых синие глаза казались еще ярче, дрожащие веки и залегшие глубокие тени. Все это было ненормально и казалось зловещим предзнаменованием.

Эдгар решительно не понимал, с чего начать, а кузен тем временем как ни в чем не бывало сложил бумаги. Его холодный взгляд с запозданием поднялся на гостя.

— Я, кажется, велел не входить, Эдгар.

— Ну, я…

— Камердинер вряд ли покинул свой пост. Значит, предупреждение ты слышал.

— …

— Ты теперь, блядь, человеческих слов не понимаешь?

Услышав это грубое, злобное ругательство, Эдгар криво усмехнулся. Ах да. Этот ублюдок ведь военный… В Линдене он так долго строил из себя безупречного джентльмена, что Эдгар успел напрочь забыть его истинную натуру.

С шестнадцати лет, едва начав взрослеть, этот парень поступил в военную академию, а затем — в суровый инграмский флот, где служит до сих пор, в свои двадцать три. Причем бьет все мыслимые рекорды по скорости повышения.

Если вдуматься, от этого становилось еще жутче. От осознания, что он доведен до такого предела, что забыл даже о лицемерной маске, которую всегда носил перед родней. И от его поведения — ведь сам он, похоже, искренне верит, что у него все отлично.

— Ты вообще ешь? Спишь?

— Не понимаю, к чему ты клонишь. Я в полном порядке.

— …В порядке?

— Мне просто катастрофически не хватает времени. Дел много, а тело, увы, одно.

Ответив как ни в чем не бывало, Теодор дописал письмо для министра иностранных дел. Пока чернила сохли, он одной рукой плавил сургуч, а другой уже подтянул к себе следующую папку и читал.

Долгое время молча перелистывая бумаги, герцог вдруг раздраженно спросил:

— Так и будешь там стоять?

— Старая госпожа велела передать тебе это. Хотя, по правде, ее больше интересовало, как ты тут поживаешь.

Положив письмо на стол, Эдгар поднял обе руки и отступил. Точно имел дело с существом, которое в любой момент может сорваться с цепи. Теодор недовольно посмотрел на него. Было мерзко оттого, что с ним обращаются как с диким зверем, но открытого повода придраться не было — это раздражало еще сильнее…

— Передал, я получил — значит, дело сделано. Можешь идти.

— Прежде чем уйду, один вопрос.

— Эдгар, я похож на человека, который шутит, когда говорит, что занят?

Теодор с легким раздражением откинул назад растрепавшиеся волосы. Единственной локальной войной за прошедшее столетие была Дерсен-Сомская десять лет назад. Вернувшиеся из того ада ветераны и Рабочая партия скептически относились к новому участию в войне, но премьер-министр доводил молодежь страны едва ли не до массового безумия.

Слава королю, процветание державе. Эти простые, но разрушительные пропагандистские лозунги, слетавшие с уст премьера, одурманили всех инграмцев. В парламенте и кофейнях изо дня в день не стихали громкие споры: пора проучить эрманцев, нельзя отдавать им господство на море.

Тут же начались обсуждения о переводе всех заводов, включая автомобильные, на производство военной продукции; на места призванных мужчин стали нанимать женщин. Люди, машины, лошади, лес и сырье. Все самое ценное и дорогое будет бессмысленно пущено в расход.

Война — самое чудовищное расточительство, на которое способен человек. И он надеялся, что в этом процессе ценности, которые должен защищать Баттенберг, останутся невредимыми…

— Умереть молодым от работы — твоя цель в жизни?

Теодор дрожащими пальцами надавил на веки. Концентрация была на пределе, терпение из-за Эдгара стремительно иссякало, а то, что уже испорчено, вряд ли станет заметно хуже, если испортится еще немного.

Герцог устало вздохнул и поднялся с кресла. Плеснул в стакан алкоголь и бросил туда две таблетки недавно выписанного стимулятора. Вместе они действовали как надо: не давали сознанию стать слишком ясным, помогали лекарству быстро разойтись по телу… и заметно снижали частоту назойливых мыслей.

А когда обостренные чувства становились невыносимыми, он разжевывал успокоительное. Верх эффективности.

— Давай не переходить границы.

Предупредил герцог, выпрямляя голову, запрокинутую, чтобы выпить алкоголь как лекарство. Эдгар ответил с обидой:

— Я уже сказать тебе ничего не могу?

— Я о том, чтобы ты не подавился, скупая все подряд — будь то акции или облигации.

— …А.

— Ты везде сунулся понемногу. Правда думал, что я не узнаю?

Эдгар на миг замялся, но тут же неловко рассмеялся. Почесал затылок и пожал плечами.

— Ну… Я разве когда-нибудь переходил черту, за которой ты начинаешь злиться? Вкладываюсь, куда велят, иногда снимаю сливки, если что-то остается — только и всего.

— Лицемер.

— Как бы то ни было, загляни к бабушке на днях. Похоже, ей нужно обсудить с тобой кое-какие вопросы насчет твоей свадьбы.

— …

— Она переживает. Услышала, что к тебе прицепился какой-то журналист. Сам знаешь… нынче ходят дурные слухи.

Антиэрманские настроения стремительно распространялись. Сначала слабые, с приближением войны они быстро находили отклик в массах. Люди один за другим выходили на площади с дискриминационными плакатами, требуя отправить всех эрманцев в концлагеря или депортировать.

Решение было очевидным. Жениться, уйти на войну, получить орден. Простой план. Он был к этому готов. И все же иногда…

— …

Теодор поставил пустой стакан на стол. По привычке сжал в руке шахматную фигуру, которую она бросила. Тепло Ванессы давно исчезло, и, возможно, она даже не помнит, что ушла, обронив ее на пол. И все же.

Сначала фигура казалась ему воплощением решения Ванессы сбежать от него, а теперь, черт возьми, напоминала его самого — брошенного. И все равно, это был ее единственный след в огромном отеле, и было смешно от того, что он никак не мог решиться ее выкинуть.

Теодор прижал крупную ладонь к уставшим глазам. На мгновение закрыл их, а когда открыл — в комнате, как всегда, никого не было.

* * *

[Извините, подождите! Мадемуазель Ривер!]

Услышав оклик, Ванесса остановилась на лестнице. Обернувшись, она увидела, как через холл быстрым шагом приближается мужчина, с которым они пару раз здоровались.

Порывшись в памяти, Ванесса вспомнила его имя — Жак Маршаль. Ему двадцать пять, он сын дворецкого, долгое время служившего семье маркиза Полиняка, и изучает литературу в Сент-Грегори. Перехватив сумку с учебниками обеими руками, она тут же поздоровалась.

[Месье Жак Маршаль, как поживаете?]

Одного этого оказалось достаточно, чтобы кончики ушей юноши покраснели. Только от того, что она узнала и назвала его по имени.

http://erolate.org/book/98/11961