Глава 137
— Я пришла, чтобы поверить твоим словам. Точнее, потому что хочу поверить.
— На словах-то да.
В его голосе, звучавшем даже зловеще, сквозила опасная угроза. И при этом он контролировал хватку на ее запястье так, чтобы не причинить боли.
— Хотя на самом деле ты не веришь ни единому моему слову.
— Я верю твоему обещанию не принуждать меня в случае отказа. И верю, что после разговора ты отпустишь меня.
— …Жаль. Человек, давший тебе это обещание, не знает ни чести, ни доверия.
— Это правда… сделал ты?
Мужчина, молча смотревший на нее сверху вниз, горько усмехнулся. И процедил сквозь стиснутые зубы:
— Я, Ванесса, то, что тебе дорого, и пальцем не трону.
— …
— Как бы ненавистно и омерзительно мне это ни было. До сих пор не понимаешь?
«Иначе я бы первым делом прикончил этого ублюдка Винчестера…» — эти слова он выплюнул почти как ругательство, хотя прежде никогда не терял изящества тона в ее присутствии. И все же на мгновение это даже не покоробило. Его голос звучал слишком болезненно.
— Если бы я хотел шантажировать тебя, тронув хоть что-то здесь, я бы начал с твоего ребенка.
— …Не говори так.
— О ребенке? Или о Винчестере?
— …
— Думаешь, я бросаю слова на ветер?
— …Ты ничего не знаешь. И только попробуй что-то сделать моему ребенку. Я…
— Чего я не знаю, Ванесса?
— …
— Что этот ребенок и мой тоже?
Не в силах скрыть потрясения, она ошеломленно уставилась на него. Лицо Ванессы побледнело, словно ей сдавило горло, и прямой взгляд Теодора едва заметно дрогнул. Как будто он тут же пожалел о вырвавшихся словах.
— Откуда… тогда почему… ты не сказал в прошлый раз?
— Я собирался терпеливо ждать, пока ты сама не скажешь. Ждал, что ты доверишься мне и расскажешь все.
— …Ждал, когда я доверюсь и расскажу?
Она ошеломленно повторила его слова. Растерянность длилась лишь миг, сменившись кратким опустошением, а затем в пустую оболочку сердца ворвалась яростная злость.
— Глядя на какие твои поступки… я должна была поверить?
Она подняла дрожащие веки и уставилась на него. Голова горела от безумного наплыва эмоций. Все тело била дрожь, зубы стучали, но она выдавливала из себя каждый слог, словно прожевывая слова.
— Ты заявился спустя четыре года и с порога начал угрожать. Спросил, есть ли у меня муж. Я ответила, что есть, а на следующее утро пришла похоронка. И в такой ситуации я должна тебе верить? Ты хоть раз показал себя с другой стороны, чтобы я могла поверить? Если скажешь, что любишь меня, мои раны исчезнут, будто их и не было? За кого… ты вообще меня держишь?
— …
— Конечно, тебе тоже пришлось тяжело из-за войны. Но…
Побледневшее лицо Ванессы вмиг болезненно исказилось.
— Какое мне до этого дело…
Она изо всех сил сдерживала подступающие слезы. Лицо раскраснелось и жалко исказилось, но ее это даже не волновало. И это при том, что он держал ее за запястье, и она понимала: от него ничего не скрыть, он видит ее насквозь.
Разве она когда-нибудь так открыто обнажала перед кем-то свои ужасные, низменные чувства?
Все эти четыре года она жила так, словно к ее ногам привязали колокольчики. Следила за каждым своим движением, за каждым звуком, слетавшим с губ. Отчаянно осторожничала, лишь бы никто не узнал в ней инграмку. Ради защиты Клода.
Но стоило появиться этому мужчине, как все вмиг рухнуло. Безжалостно и бесцеремонно. Если бы уважал ее жизнь и жизнь ребенка, он бы так не поступил.
— …Но я все равно пыталась тебя понять. Думала, может, это правда случайность. Что тебе просто было любопытно.
Словно встретил на улице редкого зверя.
— После этого ты говоришь, что любишь меня?
Ванесса издала печальный смешок. Хотя на самом деле ей было совсем не смешно. Ведь от одного этого слова все ее защитные шипы разом осыпались.
Девушка даже не вспомнила тот момент, когда ей было настолько тяжело и невыносимо, что она все бросила и ушла. Оттого было еще страшнее. «А вдруг ты снова скажешь, что не любишь меня? Если подумать, что тогда в моей жизни останется лишь то, что оставил ты, а тебя самого не будет…»
Ванесса подняла влажные глаза и тихо посмотрела на Теодора.
— Знаешь, что самое жалкое? Что даже сейчас я хочу знать все твои мысли…
Не только его чувства, а вообще все мысли. Маркиз Полиняк, который заявил, что его цель — слежка, но при этом не дает никаких указаний; солдаты, плотно оцепившие ее дом; чрезмерно частые патрули на улицах.
И те мелкие странности, которые она замечала, бывая в резиденции. Во всем этом явно чувствовалось влияние Теодора, но цель оставалась неясной, отчего эти знаки казались лишь подозрительными.
— Что ты планируешь? О чем вообще думаешь? Если ты уже здесь, зачем едет новая делегация из Инграма? Ты сейчас… не в опасности? Ты больше ничего от меня не скрываешь?
— …
— Я хочу задавать эти вопросы и обижаюсь на тебя за то, что ты не можешь на них ответить. Я каждый день тревожусь, как параноик. Я же понимаю, что ты что-то планируешь!
— …
— По крайней мере о том, что касается меня, ты мог бы рассказать.
— …
— Я… ошибаюсь?
Свирепый взгляд Ванессы постепенно дрогнул и потух. Выравнивая сбившееся дыхание, она стиснула зубы. «Не плачь». «Здесь плакать нельзя».
Она переживала за него. Потерять его навсегда было страшнее, чем не суметь ему довериться. Но стоило подумать о Камий и Жаке, как даже за эти чувства становилось стыдно. Ей нравится этот мужчина. И она ненавидит себя за это. Почему она до сих пор тревожится и беспокоится о человеке, который оставил ей такие ужасные раны?
Любовь оказалась такой цепкой и ужасной. Если бы только можно было вырвать это чувство из груди и швырнуть как можно дальше.
— Я говорила, что подумаю, но ответ с самого начала был один. Я не смогу вернуться к прежним отношениям. И все же… мне хотелось показать тебе нашего ребенка. Хотелось провести с тобой хоть немного времени, пока ты не ушел насовсем.
— …
— Хотя, похоже, для тебя и это было лишь ложью.
— …Ванесса.
— Прости, что выбрала не «нас», а других.
Девушка, у которой только что наворачивались слезы от обиды, вдруг побледнела и извинилась.
— У тетушки Камий и Анны теперь нет никого, кроме меня. А тебе, даже если я уйду, будет все равно…
— …С чего ты взяла, что мне будет все равно? — спросил мужчина, слушавший ее с таким лицом, будто вот-вот рухнет замертво. В его глухом, сорванном голосе сквозила боль. — Ванесса, ты — единственный человек, которого я любил за всю свою жизнь. У меня не было ни одной женщины, кроме тебя. Я вообще никого никогда по-настоящему не любил.
В синих глазах мужчины, смотревшего на нее сверху вниз, бурлили десятки чувств: самонасмешка, сожаление, а может… Растерянно глядя в его глаза, Ванесса вдруг поняла, что он говорит о Хейли Мортон.
Смертельно бледное лицо Теодора лишилось всякого выражения. Как парус в полный штиль. У него не дрогнула ни единая ресница, но казалось, будто он плачет.
— Я злюсь, что потерял тебя из-за женщины, чьего имени даже не помню, но еще больше злюсь на то, что сам во всем виноват.
— О чем ты…
— Не уходи.
Слова вырвались как мольба. Ей казалось, что его лицо ничего не выражает, но он просто изо всех сил сдерживал себя. В его взгляде, в голосе, в дрожащем дыхании — тревога и отчаяние читались слишком ясно.
— Никакой опасности нет, Ванесса. Если тебе что-то не нравится, я от всего избавлюсь.
Из глаз мужчины скатилась слеза. Упав на ее щеку, она обожгла жаром.
Ванесса застыла, не отрывая взгляда от Теодора.
— Поэтому… не уходи, Ванесса. Умоляю.
Он медленно осел, приникнув к ней. Твердые пальцы, сжимавшие ее запястье, дрожали. Склонившись, Теодор прижался прохладным лбом к ее шее. Его горячее, влажное дыхание коснулось ее ключиц.
http://erolate.org/book/98/11991
Готово:
