Привет.
Это всё ещё я.
Таскэ Хайто.
И сейчас мне семь лет.
Да, время идёт. Даже когда ты родился заново в непонятном мире, живёшь в Корее, тренируешься как проклятый и до сих пор не понимаешь, за что тебе всё это.
В прошлый раз я говорил, что у меня странное тело.
Так вот.
Оно стало ещё страннее.
К шести годам я начал отчётливо чувствовать, что восстанавливаюсь быстрее, чем раньше. Не просто чуть-чуть. Разница стала такой заметной, что её уже нельзя было списать на хорошее питание, детский организм или регулярные тренировки.
Если в пять лет моё восстановление было быстрее примерно в полтора раза, то к шести оно словно поднялось где-то до двух раз.
Я не измерял это с точностью. Не сидел с бумажкой, не считал часы и не ставил опыты на самом себе. Всё было проще и одновременно страннее.
Я чувствовал это.
Чувствовал по телу.
По тому, как быстро уходила тяжесть из мышц.
По тому, как утром после тяжёлой тренировки я просыпался не полностью разбитым, а уже способным снова двигаться.
По тому, как ссадины затягивались быстрее.
По тому, как синяки светлели раньше, чем должны были.
По тому, как боль становилась глуше, слабее, послушнее.
А к семи годам это ощущение стало ещё сильнее. Восстановление словно выросло примерно до двух целых и семи десятых раза по сравнению с обычным человеческим телом из моей прошлой жизни.
Опять же, это была не точная цифра.
Скорее внутреннее понимание.
Будто моё тело само подсказывало мне, насколько далеко оно продвинулось. Я не мог объяснить это словами. Просто знал: раньше было медленнее, сейчас быстрее. И это ещё не предел.
Вот что пугало больше всего.
Я чувствовал, что восстановление продолжает развиваться.
Не резко. Не скачком. Не так, что сегодня я обычный ребёнок, а завтра почти бессмертный монстр.
Нет.
Постепенно.
Медленно.
Но постоянно.
Каждая тренировка, каждая нагрузка, каждая боль будто подталкивали организм вперёд. Тело не просто заживало. Оно училось. Запоминало. Приспосабливалось.
И самое неприятное заключалось в том, что заметил это не только я.
Отец тоже заметил.
Таскэ Хайро вообще замечал слишком многое. Иногда мне казалось, что у него вместо глаз стоят какие-то проклятые измерительные приборы. Он видел, когда я уставал. Видел, когда дыхание сбивалось. Видел, когда движение становилось быстрее, чем раньше. Видел, когда тело восстанавливалось лучше.
И что сделал бы нормальный родитель?
Правильно.
Забеспокоился бы.
Попытался бы понять, что происходит с его сыном. Может быть, позвал бы врача. Может быть, снизил бы нагрузки. Может быть, хотя бы задал вопрос: «Хайто, ты как себя чувствуешь?»
Мой отец сделал иначе.
Он просто увеличил тренировки.
Да.
Как вы уже поняли, Таскэ Хайро остался таким же сломанным и пустым человеком.
Нет.
Даже хуже.
За эти два года он стал ещё холоднее. Ещё собраннее. Ещё требовательнее. Иногда мне казалось, что он вообще перестал видеть во мне ребёнка. Для него я всё больше становился чем-то вроде заготовки. Материалом, который нужно закалить, пока не поздно.
Пока не поздно для чего?
Хороший вопрос.
Жаль, ответа у меня до сих пор не было.
Но самое страшное было даже не это.
Самое страшное, что за эти два года тренировок я понял одну очень неприятную вещь.
Я сломался.
Не в том смысле, что начал саботировать занятия, ныть, отлынивать или пытаться сбежать. Нет. С этим как раз всё было наоборот.
Я сломался иначе.
Мне начало нравиться.
Не прямо так, чтобы я кайфовал от каждой боли и с радостью ждал очередной адской тренировки. Нет, я не настолько больной. По крайней мере, мне хотелось бы так думать.
Но жжение в мышцах, тяжесть в теле, усталость после хорошо выполненного движения — всё это перестало быть только мучением.
В этом появилось что-то понятное.
Честное.
Ты делаешь движение — тело отвечает болью.
Делаешь лучше — боль становится другой.
Повторяешь снова и снова — движение становится чище.
Никаких чужих оправданий. Никакой офисной грязи. Никаких людей, которые перекладывают ответственность и делают вид, что ни при чём.
Только ты.
Твоё тело.
Твой меч.
Твоя ошибка.
И твоё исправление.
И, чёрт возьми, в этом действительно было что-то приятное.
А когда мне начало нравиться, я сам не заметил, как стал тренироваться лучше.
Раньше я просто выполнял приказ.
Отец сказал поднять боккен — я поднимал.
Отец сказал сделать взмах — я делал.
Отец сказал повторить — я повторял, мысленно проклиная его, этот мир и собственное тело.
Но постепенно всё изменилось.
Я начал думать.
Не просто махать мечом, а следить за движением.
Как стоит стопа.
Куда уходит вес.
Когда напрягается плечо.
Почему после сотого взмаха кисть начинает заваливаться.
Почему один удар получается тяжёлым и тупым, а другой — резким и чистым.
Я стал замечать мелочи.
Стал исправлять себя ещё до того, как отец делал замечание.
Стал чувствовать, где движение ломается.
Стал лучше понимать дистанцию, равновесие, дыхание.
И чем лучше я тренировался, тем быстрее тело отвечало.
Становилось сильнее.
Выносливее.
Послушнее.
Это пугало.
И одновременно затягивало.
Может быть, дело было в странном теле. Оно слишком хорошо адаптировалось к нагрузкам. Быстрее восстанавливалось. Быстрее привыкало. Быстрее становилось сильнее.
А может быть, дело было в дисциплине.
В прошлой жизни я тоже старался поддерживать себя в нормальной форме. Не был каким-то развалившимся мешком. Но там всё было иначе. Там тренировки легко терялись среди работы, усталости, лени, рутины и вечного «начну с понедельника».
Здесь понедельника не было.
Здесь был отец.
И если он сказал тренироваться, ты тренировался.
Хочешь — не хочешь.
Болит — не болит.
Устал — не устал.
Вставай и делай.
Наверное, вы слышали, что человек меняется под влиянием окружения и обстоятельств. Что личность формируется не только из того, кем ты был, но и из того, что с тобой происходит каждый день.
Так вот.
Я менялся.
И мне не всегда нравилось то, во что я превращаюсь.
Но остановиться уже не получалось.
Ладно.
Продолжим.
Сейчас я нахожусь в одном из местных додзё.
С шести лет отец начал водить меня сюда для спаррингов. Не каждый день, конечно. Даже он понимал, что от таких нагрузок ребёнка можно просто угробить. Поэтому спарринги проходили раз в три дня.
Сначала это выглядело почти нормально.
Ну, насколько вообще может быть нормальным, когда шестилетнего ребёнка, который и так тренируется дома, ещё таскают в додзё драться с другими детьми.
Помещение было просторным, с деревянным полом, стойким запахом пота, старого дерева и тренировочного оружия. Вдоль стен лежали боккены, синаи и другое снаряжение. Старшие ученики двигались уверенно, младшие старались им подражать. Наставники наблюдали, поправляли, иногда резко одёргивали тех, кто ленился или зазнавался.
Первое время меня ставили против сверстников.
Дети шести лет.
Иногда чуть старше.
Обычные дети.
И поначалу я показывал примерно такие же результаты, как все. Где-то выигрывал, где-то проигрывал, где-то просто пытался не получить по голове слишком сильно.
Отец смотрел молча.
Всегда молча.
Он не хвалил, когда я побеждал.
Не ругал, когда проигрывал.
Только потом, дома, разбирал ошибки.
— Ты открыл левый бок.
— Ты слишком рано перенёс вес.
— Ты смотрел на меч, а не на корпус.
— Ты отступил без необходимости.
Каждая ошибка запоминалась.
Каждая ошибка превращалась в новое упражнение.
И постепенно я начал обгонять сверстников.
Сначала немного.
Потом заметно.
Сила росла. Скорость росла. Реакция становилась лучше. Движения, которые раньше казались сложными, постепенно становились естественными.
Я всё ещё был ребёнком.
Маленьким.
Лёгким.
Физически слабее подростков и взрослых.
Но среди ровесников я начал выделяться слишком сильно.
Через несколько месяцев спарринги со сверстниками перестали иметь смысл.
Они не успевали.
Не понимали дистанцию.
Слишком широко замахивались.
Слишком медленно возвращали оружие после удара.
Я видел это.
И, что ещё хуже, моё тело успевало реагировать.
После этого меня начали ставить против детей постарше.
Сначала восьмилетних.
Потом девятилетних.
Потом десятилетних.
Вот там стало интереснее.
И больнее.
Потому что разница в возрасте в детстве — это не шутка. Ребёнок на два-три года старше может быть выше, тяжелее, сильнее, с более длинными руками и ногами. У него больше опыта, лучше координация, крепче тело.
Меня сбивали с ног.
Загоняли в угол.
Пробивали защиту.
Попадали по рукам так, что пальцы немели.
Иногда я проигрывал быстро и позорно.
Иногда держался дольше.
Иногда умудрялся победить.
И каждый такой бой учил больше, чем сотня взмахов по воздуху.
Потому что воздух не бьёт в ответ.
А люди — бьют.
Особенно если им не нравится проигрывать ребёнку, который младше их на несколько лет.
К семи годам я уже привык драться с теми, кто больше, сильнее и быстрее меня.
Нет.
Не привык.
Скорее научился не паниковать.
Это разные вещи.
Когда перед тобой стоит противник выше на голову, с более длинными руками и уверенностью в глазах, тело само хочет отступить. Оно понимает разницу. Чувствует опасность. Знает, что один хороший удар может сбить дыхание или отправить тебя на пол.
И вот тут начиналась настоящая работа.
Не дать страху сжать тело.
Не застыть.
Не смотреть только на оружие.
Держать дистанцию.
Дышать.
Ждать.
Искать момент.
Отец однажды сказал:
— Сильный противник заставляет тебя расти быстрее.
Тогда я подумал, что это очередная фраза из сборника «как оправдать издевательства над ребёнком».
Но, к сожалению, он был прав.
И вот сейчас я снова стоял в додзё.
На мне была тренировочная одежда. В руках — деревянный меч. Ладони уже привычно сжимали рукоять. Под ногами ощущался гладкий пол, отполированный сотнями шагов.
Вокруг стояли ученики.
Кто-то переговаривался.
Кто-то смотрел с любопытством.
Кто-то — с раздражением.
Я уже привык к таким взглядам.
Маленький японский мальчик, которого почему-то ставят против старших. Слишком спокойный для своего возраста. Слишком внимательный. Слишком неприятный в спарринге.
Напротив меня стоял мальчишка двенадцати лет.
Нет, для меня он выглядел почти как взрослый.
Высокий по сравнению со мной, крепкий, с уверенным взглядом. Он держал боккен свободно, но не небрежно. Значит, опыт есть. Плечи расслаблены. Ноги стоят устойчиво. Дистанцию понимает.
Плохо.
То есть хорошо.
Но плохо.
Я поднял взгляд на него и мысленно вздохнул.
Как мы дошли до того, что семилетний ребёнок сейчас будет драться с двенадцатилетним?
А вот так и дошли.
Сначала сверстники.
Потом дети старше.
Потом ещё старше.
Каждый раз, когда я привыкал, отец поднимал планку.
Каждый раз, когда я начинал справляться, мне давали противника тяжелее.
Сильнее.
Быстрее.
Опытнее.
И теперь передо мной стоял он.
Двенадцать лет.
Почти вдвое старше меня.
Разница в росте, весе, силе и длине рук была очевидной. Любой нормальный человек сказал бы, что это нечестно.
Но в моей жизни слово «нечестно» давно потеряло смысл.
Я мельком посмотрел в сторону отца.
Таскэ Хайро стоял у стены.
Как всегда, спокойно.
Как всегда, молча.
На его лице не было ни тревоги, ни гордости, ни сомнения. Только тот самый холодный взгляд, который будто говорил: «Покажи, чему научился».
Я сжал боккен крепче.
Пальцы легли на рукоять правильно. Плечи опустились. Дыхание стало ровнее.
Внутри не было страха.
Ну ладно.
Почти не было.
Было напряжение.
Ожидание.
И странное, неприятно знакомое чувство.
Интерес.
Часть меня всё ещё считала всё это безумием.
Другая часть уже оценивала дистанцию, стойку противника, возможный первый шаг и угол атаки.
Вот до чего меня довели.
Я, человек, который когда-то уставал от скучной работы и мечтал просто вырваться из серой рутины, теперь стоял в теле семилетнего мальчика в корейском додзё и готовился к спаррингу с двенадцатилетним подростком.
И самое паршивое?
Мне было интересно, смогу ли я его достать.
Наставник додзё сделал шаг вперёд.
В зале стало тише.
Я поднял боккен.
Противник сделал то же самое.
На этом моменте мир будто сузился.
Исчезли голоса.
Исчезли взгляды.
Исчез даже отец.
Остались только я, противник и расстояние между нами.
Бой ещё не начался.
Но тело уже ждало.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://erolate.org/book/1888/223242
