Дочь Деметры. Глава 193
— Ты… ни капли не похожа на Гею.
— Правда?
Послышался плеск. Это Каллиан сменил положение. Он притянул её, сидящую между его ног, ещё ближе к себе.
— Гея была для Кетонов кем-то вроде богини. И она сама это знала.
— Вроде Отца-Бога Хаоса?..
— Не в таком зловещем смысле, как Хаос.
— Разве можно так ругать Отца-Бога?
— Не думаю, что его это волнует.
Она, в общем-то, была того же мнения.
— Но почему это доказывает, что я не похожа на Гею?
— Разве ты не тяготишься тем, чтобы быть чьей-то богиней? Ты ведь хочешь не дарить любовь, а получать её.
Каллиан взял Астерил за подбородок и поцеловал. Он проник языком в её рот, прошёлся по зубам, облизал и всосал её губы.
— Ты ведь хочешь лишь целый день получать любовь такого бога, как я, не так ли?
Астерил, затуманенная страстью, не смогла ответить. Каллиан крепко обнял её и прошептал:
— Не становись как Гея. Даже не думай быть богиней для всех. Мне достаточно того, что ты – моя жрица.
Этого более чем достаточно. Пробормотав это, он крепко обнял её за талию, словно боясь, что она куда-нибудь сбежит.
— Люблю тебя, Астерил.
У неё перехватило дыхание.
— Люблю.
Астерил гладила его по волосам, пока он, прижавшись щекой к её талии, исповедовался ей в любви. Слёзы, катившиеся по её щекам, падали в воду и растворялись. И это было к лучшему. Ведь он примет их за капли с мокрых волос.
Ухнула сова, порхая и кружась во тьме. Хаос, сжав в объятиях тьму, наблюдал за ними глазами, что сверкали, как звёзды.
Иссиня-чёрная ночь прошла, оставив на спине царапины.
Ψ
На следующий день Астерил проспала до самой ночи, пока солнце не село и на небе не зажглись звёзды. Проснувшись ближе к полуночи, она стала упрашивать его отнести её в цветник Гемеросов. Он взял её на руки и пошёл по земле, освещённой луной.
Когда они шли посреди поля, усыпанного белоснежными цветами, Гемеросы, воспевая их любовь, запели. Это была мелодия, что звучала ещё прекраснее, если закрыть глаза. Они направились к дереву, под которым когда-то впервые соединили свои губы.
Каллиан поднял ветер, и с неба посыпался дождь из белых лепестков. Астерил, растерянно глядя ввысь, как заворожённая прошептала: «Как красиво». С лёгкой улыбкой на губах, она произнесла это севшим голосом.
От боли всё расплывалось. Ветер на мгновение коснулся её лба, она закрыла и открыла глаза – звёзды уже погасли. Астерил снова закрыла глаза, словно её клонило в сон.
Каллиан не отходил от неё ни днём, ни ночью. Он лежал рядом со спящей, подперев подбородок рукой, и гладил её исхудавшую спину. Или, как в ту ночь, когда они впервые познали друг друга, подкладывал ей руку под голову и, касаясь губами её щеки, закрывал глаза.
Когда она приходила в себя и открывала глаза, он ждал, пока в её тёмных зрачках появится фокус, и тогда с самым невозмутимым видом приветствовал её, словно это было сияющее утро:
— Разве жрице, что должна встречать своего бога, подобает так просыпать каждый день? Когда её бог вот так, всю ночь напролёт, смотрит лишь на неё.
Всякий раз она, мягко изгибая губы, сдерживала улыбку. А потом осторожно вынимала из-под одеяла руку и растягивала уголки его губ. Он опускал взгляд с видом «что это ещё такое?», а Астерил тихонько хихикала.
После этого они, укрывшись одеялом, из которого летел белый пух, целовались как придётся. И когда она уже не могла сдерживать смех от щекотки, начинался их тихий разговор.
Каллиан, словно одержимый бог, решивший выведать о своей возлюбленной всё до мелочей, засыпал её самыми разными вопросами. Впервые они вот так, без умолку, говорили несколько дней и ночей подряд.
— Почему мне было девять?
Астерил, произнеся «хм…», погрузилась в воспоминания. Сразу после рождения она, по воле некой таинственной силы, погрузилась в долгий сон и очнулась лишь спустя много лет.
Она помнила, как ликовала старая жрица, что всё это время была рядом, и как через несколько дней прибыла царица-мать в золотой короне и прослезилась.
За время сна её тело росло очень медленно, отчего возникла значительная разница между её реальным возрастом и тем, на сколько она выглядела.
После долгих раздумий Амфита решила, что ей будет девять лет. А затем позвала Киану и Пенелопу и представила их друг другу.
— Во-первых, я должна была быть младше сестры Пенелопы. Говорили, на вид мне тогда было лет восемь-девять. У царицы-матери был несколько пессимистичный склад ума, и, возможно, она хотела наделить меня чем-то божественным.
— Божественным?
— Ведь девять – число богов.
У него был такой вид, словно он слышит это впервые. Что и следовало ожидать. Ведь было бы забавно, если бы Кетоны рассуждали, какое число для смертных, а какое — для конечных.
— Богиня-Мать и Бог-Отец соединялись девять дней, после чего Богиня-Мать девять дней стенала в муках, рождая землю, и разве не многие боги появились на свет после девятидневных родовых мук? Разве не девяносто девятью руками Хаос лепил ночное небо, и разве во дворце бога солнца не девять колонн? И у чудовища, что стережёт ужасный Тартар, девять голов, и сестёр-Муз, дарящих миру радость музыки, тоже девять. Ах да, помните, глиняную куклу для вас тоже делали девять дней? Забавное совпадение. В общем, так мне и исполнилось девять. Воплотив в себе чаяния царицы-матери и, как она считала, госпожи Пандоры…
Она тяжело вздохнула, словно ей не хватало воздуха.
— Мы, жрецы, верим, что девять – это число вечной жизни. Поэтому все праздники длятся не дольше восьми дней. Ведь девятая ночь – это ночь богов. Девятая ночь…
Она не договорила, уставившись в пустоту. Его взгляд последовал за её. Астерил растерянно пробормотала, задавая вопрос:
— Сколько дней мы уже в Лете?
— Не знаю.
— Ну вот…
— Разве не забавно, если Кетон будет жить, считая дни?
«Обычно – да, но… мне кажется, вы-то считали».
— Не считал, — ответил он, словно прочитав её мысли.
Она тихонько хихикнула.
Шалости продолжились. Щекотка сменилась ласками. Сквозь стоны и горячее дыхание он накрыл её губы своими.
Сжав её грудь в одной руке, Каллиан проник языком в её рот. Он быстро прошёлся по её нёбу, прикусил верхнюю губу и отстранился. «Ты не задыхаешься, любимая? Всё хорошо».
И всё же он остановился. Словно ему было достаточно лишь утолить жажду.
— Мне кажется, здесь я познала всю радость своей жизни.
Каллиан посмотрел на неё с недоверием. «Как же. И сколько там той твоей жизни».
— Разве не нужно прожить по меньшей мере столько, сколько я, чтобы говорить такое?
— Кал, вы ведь только-только достигли зрелости. Если по-человечески, то вы юноша, которому едва исполнилось двадцать, разве нет?
Двадцать. От этого слова Каллиан, казалось, лишился дара речи. Не двести, а всего лишь двадцать лет.
— А сколько вам лет?
— Не знаю.
— Вы даже этого не считали?
— Какой бы пресной ни была вечность, ни один Кетон не опустится до подсчёта такой ерунды.
— Но это же ваш возраст?
— Это ваше понятие. У Кетонов нет возраста.
Астерил с удивлённым лицом уютнее устроилась в его объятиях.
— Но вы ведь прожили больше тысячи лет, да?
— Кто?
— Вы.
«Разве это не очевидно?» — с таким выражением он посмотрел на неё.
— О чём вы думаете?
— Это секрет.
В обычное время он бы принялся игриво её тормошить, требуя ответа, но в последние дни он во всём проявлял терпение. Он лишь смотрел на неё своим спокойным взглядом.
Она знала. Знала, почему он так себя ведёт. Почему старается говорить с ней при любой возможности. Почему, боясь, что она рассыплется, он всё равно упрямо ищет близости, отчаянно вдыхает её дыхание в глубоких поцелуях, а потом отступает в бессилии. Он тоже терпел. Стойко выдерживал.
— Сегодня восьмой день.
Словно она считала дни на пальцах под одеялом, её точность раздражала. Каллиан, подперев подбородок рукой, безучастно ответил:
— Да, восьмая ночь.
Её губы потрескались, словно сухие листья. Сколько бы он ни увлажнял их нежными поцелуями, они уже не становились прежними.
Ψ
На следующий день Астерил лежала в постели не шевелясь. Она была так тиха, что Каллиан даже не понял, что она проснулась. Откинув одеяло, он замер.
Под ним её тело, подобно трухлявому старому дереву, во многих местах почернело и истлело.
Под её поясницей скопилась целая горсть праха, осыпавшегося с её истлевшего тела. Каллиан, с трудом сглотнув, произнёс:
— Побудь здесь немного… подожди, любимая.
Он отвернулся, и на его шее вздулись вены. Быстро выйдя из комнаты, прислонился к дверному косяку. Наконец выдохнул, и из груди вырвалось сбившееся, рваное дыхание, будто она вот-вот разорвётся.
Её правая рука полностью исчезла. Белый подъём стопы тоже утратил форму, рассыпавшись. Бок оказался впалым, будто изъеденный мышами. Он прижал руку ко лбу и опустил голову. Казалось, кто-то сжимает ему горло.
Вернувшись через некоторое время, Каллиан поднял Астерил и усадил её на стул с подушкой. Она попросила зеркало, и он принёс его. Сощурившись, Астерил пробормотала, что плохо видит. Когда он поднёс зеркало ближе, она замерла.
— У меня появились седые волосы. И морщинки у рта…
Каллиан медленно расчёсывал её волосы гребнем из оливкового дерева, смазанным благовонным маслом. Одеревеневшие пряди с трудом поддавались расчёсыванию.
— Заплетёте мне вот так, в две косички по бокам?
На её просьбу заплести две тонкие длинные косы он принялся за дело. С виду его движения казались спокойными. Впрочем, если бы одно лишь спокойствие решало все проблемы, то и не существовало бы никаких хитросплетений судьбы.
Результат оказался предсказуем. Её причёска сзади выглядела плачевнее, чем пучок соломы.
— Выходит, и Кетоны не всё умеют?
http://erolate.org/book/884/102812
